– Семипалова? – удивился Ренат Ахмедович. – С чего бы вдруг? Он талантливый композитор, но совершенно никакой певец. Его кандидатуру мы и не рассматривали. Нет, Марат, не говори глупости. Лицо Республики – это «Уруз».

– А петь кто будет?

На городских концертах в качестве солиста выступал сам Марик. Но то на городских, в Республике-то ему никто не указ. А в Москве он по-прежнему под запретом, хоть в составе ансамбля, хоть сам по себе.

– Что значит «кто»? Ты, разумеется.

– Я не буду, – неожиданно спокойно и твердо сообщил Марик.

Ренат Ахмедович удивленно вскинул брови.

– Если ты насчет запрета на выступления, то не переживай, всю ответственность я беру на себя. Заявим в программе только ансамбль. Не Марат Агдавлетов и «Уруз», а просто «Уруз». И всё! Никто не придерется. Марик, я тебя умоляю, да они там, наверху, сами по тебе давно соскучились. Кого они наказали? Себя они наказали. Себя лишили удовольствия слушать чудесный голос. А сейчас мы им дадим лазейку тебя реабилитировать. Уверен, они ею с удовольствием воспользуются.

Марик покачал головой.

– Нет. Правила есть правила. Я «закрыт». И петь я не буду. С ансамблем поеду, пусть ребята выступят. Поеду как руководитель. Но останусь за кулисами.

– А кто будет петь?

– Я и начал с этого вопроса, дядя Ренат.

– Как же с тобой тяжело, – вздохнул Ренат Ахмедович.

– Мне так с детства говорят, – усмехнулся Марик. – Ну пусть ребята все поют. У них неплохие голоса, да и модно сейчас многоголосье.

– Иди, – махнул рукой Ренат Ахмедович. – У меня уже давление от тебя поднялось.

* * *

– Маэстро! Какие люди! Да еще и с ансамблем!

Кигель стиснул Марика в объятиях, предварительно с размаху хлопнув по плечу.

– Помнишь, да, эту шутку? Выступает Марат Агдавлетов без ансамбля. Один, …ля. Как дурак, …ля.

– Смешно! Отпусти, костюм помнешь! Только наутюжили! Ты тут какими судьбами?

– Почетный гость, – закатил Андрей глаза. – Молодым везде у нас дорога, а нам с тобой уже почет полагается. А ты? Марат, честное слово, я пытаюсь урегулировать твой вопрос. Но где-то там, сам понимаешь, где, у тебя есть серьезные недоброжелатели. Как об стенку. Агдавлетов закрыт, и всё. Скажи, мол, спасибо, что уголовное дело не завели. Бараны…

– Да я все понимаю, Андрей. Я тут сегодня только как руководитель ансамбля. Поддерживаю ребят морально. Ну и как автор песни, которую они исполнят.

– Сволочи. – Кигель никогда не стеснялся в выражениях и часто говорил вслух то, что другие боялись и подумать. – Последнее дело для власти – вмешиваться в искусство. Ты же слышал, что творится? Они пытаются «вернуть монополию Госконцерту». Так ее нельзя было упускать, эту монополию! С квартирниками они борются, молодежь гоняют. А что ты им сделаешь? Ребята собрались у кого-то дома, играют на гитарке, песенки поют. Они же даже на большую сцену не лезут. Нет, мешают!

Марик только качал головой, до фильтра скуривая сигарету. И про себя в который раз удивлялся Кигелю. Казалось бы, артист старой закалки, ему положено быть консерватором, как и ему, Марику, как и Леньке Волку. Им положено ворчать на появившуюся где-то в песенном подполье молодежь с длинными волосами, гитарными ритмами и непонятными стихами. Но нет, Андрей искренне возмущается, что им не дают самовыражаться. Странный человек, удивительный.

– А про директора Елисеевского  слышал? Это просто беспредел какой-то.