Девочка жевала жвачку, ничуть не смущаясь, что жевание мешает нормальной беседе. Впрочем, камеру оператор направлял только на Марию Алексеевну, значит, вопросы журналистки из окончательной версии вырежут, оставив только монолог артистки. Точнее, вдовы. Потому что все вопросы касались исключительно Марика. Мария Алексеевна давно к этому привыкла. Поначалу удивлялась – до смерти Марата журналисты гораздо чаще приходили к ней. А после резко заинтересовались им. Вспомнили, когда уже некому было задавать вопросы. С другой стороны, и будь он жив, интервью вряд ли бы состоялось. Непрофессиональных журналистов, не готовых к интервью, путающих его имя с отчеством, задающих банальные вопросы, он выгонял не церемонясь. А она вот сидит, терпит чавканье от жвачки и даже находит что-то забавное в розовых колготках и зеленых кедах. Они с Маратом такие разные, всегда дополняющие друг друга. Как у Пушкина: «Стихи и проза, лед и пламень». Пламенем, конечно же, был Марик.

– А правда, что после перестройки популярность Агдавлетова сильно упала? Это как-то связано с тем, что раньше он пел для власти? У него не было желания вернуться в Республику? После развала Союза он считал себя Народным артистом Республики или не существующего уже Советского Союза? Как его объявляли в концертах?

Девочка сыпала вопросами, сверяясь с бумажкой, выдавая руку куда более взрослого редактора, готовившего интервью. Хотя, кто их знает, это поколение пепси? Когда речь заходит о нашей недавней истории, они все бойкие на язык «знатоки», пытающиеся показать свое превосходство – молодые, свободные, не признающие авторитетов. Снимают якобы острые программы, склеивают из нейтральных ответов провокационные материалы в погоне за сенсацией. Сколько их перевидала Мария Алексеевна? Но каждый раз терпеливо отвечает, объясняет, раскладывает по полочкам. Надеется, что в итоге на экран выйдет что-то путное. Ей кажется, что так она сохраняет память о Марате. Передачу посмотрят тысячи зрителей, и кто-то откроет для себя прекрасного певца из прошлого. А кто-то переживет приятные минуты собственной юности. И все вместе это как-то согреет Марика там, откуда еще никто не возвращался.

– Поначалу перестройка принесла облегчение, – спокойно начала она в сто пятый раз привычный рассказ. – В один день словно рухнули все цепи, которые не давали нам спокойно заниматься творчеством: худсоветы, цензура, указания свыше – кому, что и как петь. Люди, которые пытались запретить Марату выступать, лишились постов. Эстраду накрыла волна свободы, все вздохнули полной грудью. Но очень скоро свобода стала похожа на анархию. Вместе с худсоветами исчезли те институты, которые обеспечивали стабильную работу, развалился Госконцерт, все хозяйственные заботы легли на плечи артистов: реквизит, костюмы, билеты на самолет, аренда зала, даже расклеивание афиш – за все надо было платить самому. Но мы как-то справлялись. У Марата был прекрасный администратор Левон Моисеевич Ацхель, он организовывал нам гастроли. Мы сделали совместную программу, начали выезжать за рубеж.

– Выступали перед нашими эмигрантами? – тут же уточнила девица.

Мария Алексеевна царственно кивнула.

– Да. За годы советской власти в Германию, Израиль и Америку уехало очень много наших бывших соотечественников. Они соскучились по любимым артистам и очень тепло нас принимали.

Журналистка понимающе усмехнулась. Мол, знаем цену такой популярности, на Брайтон-Бич живут сплошь патриоты. Но Агдавлетова спокойно продолжала рассказ.