—    Аказ! Я ничего не мог поделать. Еще двенадцать человек убито, а смерять не смогли.

—    Ты что ж, воевода горного полка?! Тебе доверили большое дело, а у тебя — ни коня ни возу. А минный мастер только что проснулся! Да я вам головы снесу! — Царь подбежал к Ешке, толкнул кулаком в плечо.— Здесь поле брани, а не кабак! Немед¬ля к стене. Сам меряй, сам! Пес долгогривый!

—    Иду!— Ешка, кряхтя, полез на бруствер.— Я смеряю...

—    Постой! — крикнул Акпарс Ешке.— Я сам пойду. Топейка, гусли!

Пока Топейка бегал за гуслями, Акпарс сбросил кольчугу, шлем, остался в одной рубахе. Никто не заметил, как около бру¬ствера появилась Ирина, подбежала к Старицкому.

—    Он — воевода. Ему нельзя. Позвольте мне. Я баба — меня не тронут. Я смеряю.

—    Ты с ума сошла! — Санька оттащил Ирину от воеводы. — Сейчас же уходи отсюда!

—    Не надо, милый! — Ирина ухватилась за руку Акпарса, но тот отстранил девушку и, повесив гусли на шею, перелез через бруствер.

—    Что он задумал? — спросил царь тревожно, а Ирина броси¬лась к Топейке, крикнула:

—    Топейка! Что ты смотришь? Иди, останови его, ведь он на смерть пошел!

Топейка перемахнул через вал, скрылся. Санька вскочил на бруствер и, прячась за высокой корзиной с камнями, стал смотреть на лощину.

—    Его видишь? — спросил царь.

—    Идет... Идет. Рубаха — будто лебедя крыло. Сейчас ему конец!

—    Пустите! Я к нему пойду! — крикнула Ирина и полезла на вал. Ее стащили, увели. Старицкий развел руками, сказал ехидно:

—    Теперь ищите ветра в поле. Сбежит к врагу.

—    Не надо, князь,— заметил Микулинский.— К врагу бегут трусы. Акпарс не из таких.

—    Вот он упал!—крикнул Санька.— Нет, встал. Идет... Играет...

—    Зачем же он с гуслями?— спросил Плещеев.

—    Младенцу ясно: знак дает, чтоб не стреляли...

—    Заранее сговорились. Что черемиса, что татаре — все одно.

—    Иван Василии! Вели убить. Он много знает.

—    Успеем. Быть может...

...Казанцы сразу насторожились: почему вдруг стало тихо? Напряженно смотрят на осадные ряды, прислушиваются.

Если бы в этой утренней тиши раздался взрыв или выстрел из пушки, никто не удивился бы. Но под стенами города неожи¬данно зазвучала музыка. Кто-то играл на гуслях и играл ис¬кусно. Казанцы чувствовали, что гусли в руках нерусского, и никак не могли понять, откуда эти удивительные звуки. После грохота боя музыка льется в души людей, как прохладная вода в тело изнуренного жаждой путника. За сорок дней осады толь¬ко звуки выстрелов да стоны раненых терзали слух казанцев.

—    Смотрите, вот он!— крикнул один улан, и осажденные уви¬дели человека, который шел от русских рядов. Несмотря на про¬хладу, человек был одет в белую вышитую рубаху, шел без шапки. Большие гусли поддерживались ремешком, перекинутым через шею.

Гусляр прекратил на мгновение игру, крикнул по-татарски:

—    Не стреляйте, люди, я к вам иду.

Видят люди: идет человек по ничьей, опаленной огнем земле, вы¬соко подняв голову, ровным широким шагом. И под стать шагам звенят гусельные струны, и далеко по утренней заре разносится эта песня-марш...

Все больше и больше становится воинов на стене, и вот уже сам мурза Чапкун прискакал сюда, забрался на башню, приник к узкому окну.