—    А воеводе — кто?

—    И ему — сестра,—сказал Ешка.

—    Как? Он черемсин.

—    Теперь, Иван Василич, мы все родные. Едину чашу крови пьем. Все братья мы и сестры.

Через несколько минут Санька и Топейка перетащили через вал Акпарса, положили на траву.

—    Убит?—-спросил царь.

—    Ранен.

—    Семьсот двадцать...

—    Знаем. Спасибо, князь,— Царь склонился над Акпарсом.— Да ты совсем седой.

—    Вот гусли жалко,—промолвил Акпарс, приподнимаясь...

Наступило время решительного штурма города. Штольня бы¬ла увеличена на двадцать шесть шагов, расширено горно, в ко¬торое внесли двести пудов пороха. Акпарс лично сам по совету минного мастера разместил бочки. Помня неудачу при подрыве водяного тайника, взрывать зелье решили не пороховой дорожкой, а оставленными в горне свечами. За определенное время до взры¬ва надумали внести в горно свечу, зажечь ее и поставить на порох. Когда свеча догорит, огонь коснется зелья—и стена взлетит на воздух.

Через два часа полк встал на новое место—недалеко от нача¬ла подкопа к Аталыковой башне. Туда же вскоре перенесли цар¬ские шатры. Сигналом к началу штурма должен был служить взрыв Ногайских ворот.

Все было готово к решительному штурму, и на рассвете второ¬го октября 1552 года Василий Серебряный и Алексей Адашев подожгли запал первого порохового погреба. Взрыв огромной силы раздался над Казанью. Взлетели обломки крепостных стен, через широкие проломы русские ворвались в город. Казанцы защища¬лись храбро и отчаянно, и настал такой момент, когда они стали теснить наступающих. Ратники хлынули вон из города, и вспыхну¬ла у татар надежда на победу. Думали: нет больше у русских сил, не взять им город.

Царь в походной церкви закрылся, богу молится. То один вое¬вода подскочит к шатру, то другой.

—    Силы, государь, на исходе!—кричит.—Пускай в дело царский полк. Люди в крови захлебываются.

—    Иван Васильевич, пора!—зовет подскакавший Воротынский.

Иван стоит перед лампадой, молится, а сам про себя думает:

«Слава богу, что в церкви спрятался. Не то давно уговорили бы воеводы запасный полк в бой пустить. Вот побегут наши ратнички, татары за город выскочат, вот тогда...»

Вбежал главный воевода Старицкий:

—    Государь, позволь твой полк на подмогу бросить. Беда!

—    Ты не видишь, воевода, я богу молюсь за победу. Мешать мне грех. Выйди!

Главный воевода прыгнул на коня и крикнул подъехавшему Курбскому:

—    Туда нельзя! Братец мой с перепугу в молельню спрятался.

«Ну, я тебе это припомню»,—думает царь и крестится.

И второй раз осадил коня у царского шатра воевода Воротын¬ский:

— Гибнем, государь! Бегут из града. Сеча уж на воле идет!

—    Воеводу Акпарса ко мне!

—    Я тут, великий государь.—Акпарс с двумя сальными свечами в руках подбежал к царю.

—    Подкоп готов? Заноси свечи. Зажигай!

Акпарс передал одну свечу Мамлею, а сам с другой свечой спустился в штольню. Под землей было темно, однако Акпарс бе¬жал по подкопу быстро—сколько раз тут хожено, каждый выступ знаком. Не доходя шагов десяти до горна с порохом, высек на трут искру, приставил к труту палочку из смолья, подул. Смола вспыхнула жирным язычком пламени, зажгла фитиль свечи. Што¬льня осветилась бледным светом, слева на стене, выгибаясь, за¬плясала тень.