Вернувшись домой в Потато-Патч, Анна начала искать ключи к дипломату из крокодиловой кожи. В бюро орехового дерева ей удалось обнаружить несколько ключей без всякой маркировки, но ни один из них не подошел к изящному золоченому замку. В конце концов Анна взяла из ящика кухонного стола отвертку, взломала замок и приподняла крышку.

Внутри оказалось два свертка. Она сразу же открыла больший из них. В нем была стопка новеньких стодолларовых банкнот — всего двадцать тысяч. Слегка ошеломленная, Анна смотрела на деньги. Зачем понадобилось столько наличных денег? Во втором свертке находилось завещание. Оно было коротким и очень конкретным. В нем говорилось, что Кэтрин Келли, в девичестве Кэтрин Годболд, урожденная Катарина Киприани, оставляет все свое имущество, движимое и недвижимое, «своей любимой дочери Анне». И никаких других оговорок о возможных наследниках в этом документе не содержалось. В последнем параграфе упоминалось о необходимости католического погребения, что соответствовало вере завещательницы.

Анна убрала конверт со скорбным документом и почувствовала, как у нее на глаза наворачиваются слезы. Горячий комок застрял где-то в горле. Ей показалось даже, что мать нежно коснулась ее лица своей рукой. Отдавать себя всю в любви — это было так похоже на маму.

До этого момента Анна никогда реально не представляла себе смерть дорогого и любимого ею человека, своей мамы. В самом расцвете сил, не дожив до пятидесяти лет, — это выглядело совершенно невероятно для Кейт. И какой-то громила в огромных тяжелых ботинках ворвался в жизнь ее матери.

Впервые Анна осознала, что Кейт действительно навсегда может остаться в коме — безжизненное тело, прикованное к больничной койке.

А сегодня на севере Англии Эвелин Годболд должна лечь на операционный стол. Бедная, бедная Эвелин. Ей тоже предстоит провести по крайней мере несколько часов между жизнью и смертью.

В кейсе было еще что-то, в маленьком карманчике. Анна открыла его и вытащила авиабилет на Москву, зарегистрированный в Денвере, багажный ярлык и меню какого-то московского ресторана. Помимо этого здесь находились еще какие-то бумаги. Одна из них оказалась вырванной из записной книжки страничкой, исписанной материнским почерком:

Джозеф Красновский.

Концентрационный лагерь в Варге, Литва.

Апрель 1945 года, лагерь для военнопленных, Восточный фронт.

Май 1945 года, допрос в НКВД.

Сентябрь 1945 года, Горький.

Март 1947 года, Лубянка, Москва, предварительное следствие.

Следователи — Алексей Федоров и Михаил Вольский.

1948 год, Лефортовская тюрьма, Москва.

1949, ГУЛАГ 5431, Тамбов.

1952, ГУЛАГ 2112, Владивосток.

1956, пересыльный лагерь С-56, Ташкент.

1956, ГУЛАГ 732, Киев.

1957, ГУЛАГ 9513, Латвия.

1959?

Анна долго смотрела на эти записи, чувствуя, как мурашки бегут по спине. Прошло немало времени, прежде чем она смогла взять в руки другую бумажку. Это оказалась регистрационная карточка какой-то дешевой московской гостиницы. Наверху было отпечатано: «Гостиница «Одесса», Москва» с адресом и телефоном внизу. А еще ниже два слова оказались приписанными рукой, причем одно из них кириллицей, а другое — латинскими буквами:

РТУТЬ — Quecksilber.

Ни одно из этих слов ничего не значило для Анны. Почерк явно был не материнский. Буквы — на старинный манер, рука слегка дрожала при этом, причем русское слово выписали более тщательно, чем латинское.

Анна сняла телефонную трубку и набрала нью-йоркский номер Филиппа. Он ответил сразу:

— Анна?

— Привет. Я знаю имя человека, которого разыскивала моя мать.

— Как тебе удалось?

— Я нашла кое-какие бумаги в юридической конторе. Они были в кейсе, который мать брала в Россию.