Поскольку смелости заговорить не хватало обоим, ничего другого не оставалось, как начать завтракать. К тому же, сразу два желудка напоминали, что чуют близость еды. Маатхас бодрствовал всю ночь, предвкушая встречу, да и вечером кусок едва лез в горло. Бану вовсе, едва получила послание, наскоро вскочила в седло, прихватив мех с водой, и рванула в чертог. Так что поесть сейчас было бы в самый раз, успокоила совесть Маленькая танша.

Маатхас давился каждым куском. Как начать то? А начать всяко должен он. Он же, яды Шиады, сказал, что намерен серьезно поговорить! Серьёзно поговорить! Шут – иначе не сказать! – мысленно костерил себя тан. Заговорить о том, что у них много общих воспоминаний, вроде этого завтрака, казалось плохой идеей. Вспоминать запреты Свирепого и жаловаться, как долго он ждал, было мужчине вовсе не по душе. Спрашивать в лоб выглядело натурально рискованным и бессмысленным.

И когда, казалось, их завтрак так и закончится в гробовой тишине, Бансабира поправила пояс, перетягивавший талию в том месте, где вдруг засаднили пострадавшие недавно ребра.

Пояс.

Решение отыскалось само собой.

– С нашего поединка на берегу Бенры прошло три года. Клянусь, ни одна помолвка среди людей брачного возраста не длилась так долго, – твердо пригвоздил тан и залпом осушил бокал молока, заметив краем глаза, как дрогнули женские пальцы вокруг бокала.

Отставив чашу, Маатхас строго уставился на Бану, в душе с трепетом ожидая реакции. Но та задумчиво поглядела в бокал с молоком, а после подняла ответный прямой взгляд.

– Пожалуй, – выдохнула Бану, наконец, и Сагромах Маатхас воссиял до кончиков волос. В груди с силой осадного залпа шарахнуло о ребра, потом ударило в голову, и перед глазами мужчины вспыхнула неуправляемо яркая картина счастья. Он с трудом перевел дыхание, поймал, наконец, взгляд Бану, и проникновенно шепнул:

– То, что начертано среди звезд, не стереть никакой смертной рукой.

Бану сглотнула, не в силах унять дрожь в пальцах.

– Я мало, что знаю о звездах, – невпопад ответила танша.

– Я расскажу вам, – пообещал Маатхас, откладывая приборы. Силы действовать прибыли, взвив тана. Он обошел стол и, развернув высокий стул вместе с сидевшей Бану к себе лицом, опустился на колени рядом. – Я столько всего хотел бы вам рассказать…

И так переполнили тана чувства от осознания взаимности, что теперь он задохнулся и сглотнул комок сентиментальности, замерший поперек горла безоговорочным доверием Судьбе. Растерянно Сагромах уставился на полное эмоций лицо Бану, не зная, с чего начать, что сказать, сделать, пообещать. Затопленный собственной любовью, он лишь облизывал пересыхавшие губы.

Глядя на силу его переживаний, Бану понимала, что не может обманывать его ожиданий.

– Я не хочу портить вам этот момент, – с трудом проговорила танша, не сводя глаз с мужского лица, – но вы должны знать, что пока я не поговорю с Дайхаттом, мы не сможем объявить о помолвке.

Лицо Маатхаса дрогнуло: причем тут вообще Дайхатт? Какой еще Дайхатт? В такой момент?!

– О чем поговорите? – настороженно спросил тан, скорее для того, чтобы вывести Бану на объяснение ситуации в целом.

– Мне нужны его тридцать тысяч, – Маатхас отвел глаза, а потом и вовсе отвернулся. – И я получу их, – закончила Бану, приобретая должное мужество.

Маатхас встал и отошел. Бансабира распрямилась:

– Получу, чего бы ни стоило, тан. Но если Аймар узнает, что я согласилась на брак с вами, он воспримет новость, как предательство, и убедить его играть на моей стороне уже не удастся.

Маатхас взвился. Тысячи вопросов пронеслись в голове одномоментно. Мужчина обернулся на Бансабиру, которая тоже поднялась и теперь узнавала безумное выражение в лице Сагромаха, с каким тот казнил Сциру Алую.