– Не трогайте меня! – зло выплюнула женщина. – Я надеялась, вы поймете или, на крайний случай, оставите следить за мной Хабура, чтобы у вас не было сомнений насчет моих переговоров с Дайхаттом. Но правда такова: вы не верите мне. Вы никогда не верили.

Маатхас откровенно вытаращился на Бану: как ей только в голову такое пришло?!

– Добивались моего доверия, не допуская и мысли поверить мне и в меня! – срывающимся голосом обвиняла Бану. – Мой дед, знаете, дал мне отличный совет насчет дове…

Она вдруг замолчала: а зачем еще что то говорить? Иден был во всем прав: нет добродетели большей, чем преданность. Если Сагромах не готов довериться и положиться на неё, значит, любые разговоры бесполезны.

От болезненного откровения глаза заволокло ударом крови по вискам, и Бану поняла, что теряет сознание. Еще слово – и она или сорвется на визг, или заплачет. Больнее всего разочаровываться сердцем.

Едва перед взором прояснилось, танша с тяжелым вздохом мотнула головой, стараясь удержаться на ногах, развернулась на пятках и дерганным шагом ступила к двери.

Сагромах закусил губу до крови – и только так смог осознать: если Бану уйдет сейчас, все их надежды рухнут бесповоротно.

Он бросился вперед, стиснул Бансабиру, обхватив со спины, всю целиком. И едва коснулся, почувствовал, как сломило надвое драгоценную женщину. Всхлипнув, Бану упала на колени, цепляясь за обнимавшие руки.

Ничто не ранит сильнее, чем боль горячо любимого человека.

Сагромах все хотел сделать для её счастья, но заставил обнажить печаль. Он ведь сам задал тон их отношениям – по правилам. По правилам он пытался свататься к её отцу, вместо того, чтобы позволить Сабиру застать их в пикантной ситуации и, тем самым, лишить Старого Волка выбора выдать Бансабиру за кого то еще. По правилам он терпеливо выждал два траура, чтобы и тень сомнения не легла на доброе имя его избранницы. И даже когда они остались вдвоем, даже когда, найди их кто, они смогли бы довериться людям, в преданности которых не усомнились бы никогда, он, Сагромах, удержал поводок правил, сдавив до синевы собственно горло. Бансабира всего лишь пыталась играть по его законам, справедливо предполагая, что ему это важно. Только поэтому она и завела этот разговор начистоту. А он попросту не дослушал… не дотерпел в тот самый момент, когда победа уже почти лежала в ладони! Идиот! Ревнивый болван! Недоумок!

– Бану, – позвал Сагромах, падая следом за таншей на каменный пол.

Она задрожала сильнее, пытаясь вырваться.

– Бансабира, пожалуйста, – взмолился Сагромах, изумленно услышав слезы и в собственном голосе. – Не плачьте, – шепнул на ухо содрогающейся женщине, и вздрогнул сам, когда горячая слеза упала на обнаженную закатанным рукавом кожу предплечья.

Маатхас сжал Бану еще крепче.

– Прости… простите меня, тану, – не знал, какой тон выбрать, что сказать.

– Уйдите, – выхрипела Бану, со злостью стирая слезы банальной усталости. Танша попыталась встать.

– Нет, – отверг Маатхас, удерживая. – Нет! – еще непреклоннее заявил он, развернув таншу к себе лицом. Один раз он уже ушел. Ушел, когда его гнали, но оба они хотели, чтобы он остался…

Бансабира так и не пошевелилась, пока чужие губы сминали её собственные. Лишь широко распахнула глаза, когда Маатхас отстранился. Он напряженно вглядывался в слегка покрасневшее лицо с большими зелеными глазами, потом снова припал к женским губам, и вскоре опять отстранился, не получив отклика.

– Ну же, – неопределенно попросил он. Расположился на полу удобнее, взял женские руки, развернул ладошками к себе, поцеловал обе. Женщина все еще дрожала. Слез больше не было, но тан чувствовал, что сейчас было бы лучше, если б Бану рыдала.

Маатхас одной из женских рук легонько хлестнул себе по щеке.