|
Она сошла к болоту и села на землю под тесной группой молодых осин. И так сидела долго, объятая ночью, неподвижно глядя во тьму широко раскрытыми глазами, и боязливо пела, баюкая уснувшего ребенка и обиженное сердце свое... -- О-о-о... о-о-о... о-о-о!.. В одну из минут, проведенных ею там, над головой ее мелькнула, улетая вдаль, какая-то черная тихая птица -- она разбудила ее, подняла. Дрожа от холода, она пошла домой, навстречу привычному ужасу побоев и новых обид... Последний раз вздохнул гулкий аккорд, безразличный, холодный, вздохнул и замер. Софья обернулась, негромко спрашивая брата: -- Понравилось? -- Очень! -- сказал он, вздрогнув, как разбуженный. - Очень... В груди матери пело и дрожало эхо воспоминаний. И где-то сбоку, стороной, развивалась мысль: "Вот, -- живут люди, дружно, спокойно. Не ругаются, не пьют водки, не спорят из-за куска... как это есть у людей черной жизни..." Софья курила папиросу. Она курила много, почти беспрерывно. -- Это любимая вещь покойника Кости! -- сказала она, торопливо затягиваясь дымом, и снова взяла негромкий, печальный аккорд. -- Как я любила играть ему. Какой он чуткий был, отзывчивый на все, -- всем полный... "О муже вспоминает, должно быть, -- мельком отметила мать. -- А -- улыбается..." -- Сколько дал мне счастья этот человек... -- тихо говорила Софья, аккомпанируя своим думам легкими звуками струн. -- Как он умел жить... -- Да-а! -- сказал Николай, теребя бородку. -- Певучая душа!.. Софья бросила куда-то начатую папиросу, обернулась к матери и спросила ее: -- Вам не мешает мой шум, нет? Мать ответила с досадой, которую не могла сдержать: -- Вы меня не спрашивайте, я ничего не понимаю. Сижу, слушаю, думаю про себя... -- Нет, вы должны понимать! -- сказала Софья. -- Женщина не может не понять музыку, особенно если ей грустно... Она сильно ударила по клавишам, и раздался громкий крик, точно кто-то услышал ужасную для себя весть, -- она ударила его в сердце и вырвала этот потрясающий звук. Испуганно затрепетали молодые голоса и бросились куда-то торопливо, растерянно; снова закричал громкий, гневный голос, все заглушая. Должно быть -- случилось несчастье, но вызвало к жизни не жалобы, а гнев. Потом явился кто-то ласковый и сильный и запел простую красивую песнь, уговаривая, призывая за собой. Сердце матери налилось желанием сказать что-то хорошее этим людям. Она улыбалась, охмеленная музыкой, чувствуя себя способной сделать что-то нужное для брата и сестры. И поискав глазами -- что можно сделать? -- тихонько пошла в кухню ставить самовар. Но это желание не исчезло у нее, и, разливая чай, она говорила, смущенно усмехаясь и как бы отирая свое сердце словами теплой ласки, которую давала равномерно им и себе: -- Мы, люди черной жизни, -- все чувствуем, но трудно выговорить нам, нам совестно, что вот -- понимаем, а сказать не можем. |
