Обратный путь лежал мимо той же булочной, где я распробовал хлеб. Я-то перекусил, а парни на чердаке небось сухари грызут. А им сегодня ночью лопатами махать.

Подумав об этом, зашел в лавку.

— Хозяйка, давай-ка мне большой пеклеванный. И связку баранок, — скомандовал я, выкладывая монеты.

Получил в руки тяжелый, теплый кирпич хлеба и гирлянду баранок, и на душе стало спокойнее. Вожак должен кормить стаю, иначе какой он к черту вожак?

Ускорив шаг, я двинулся в сторону нашего убежища.

Дверь на чердак отворилась с протяжным скрипом, но никто даже не шелохнулся. Усталость брала свое. В углу на куче тряпья мощно храпел Сивый, раскинув руки — богатырский сон после «трудового подвига». Мелюзга сбилась в кучу, согревая друг друга.

Штырь, забившийся в самый темный угол, сверлил пространство злым взглядом.

Я шагнул внутрь, и вместе со мной на пыльный чердак ворвался запах. Густой, сытный дух свежего хлеба и тмина.

Кремень первым повел носом. Его глаза, только что мутные от дремоты, вспыхнули голодным огнем.

— Пришлый? — Он подался вперед. — Чем это тянет?

— Ужином.

Тяжелый, еще теплый кирпич хлеба гулко лег на дерево. Рядом загремела связка баранок.

Запах сработал лучше любой трубы горниста. Мелюзга зашевелилась, просыпаясь. Даже Сивый всхрапнул, чмокнул губами и разлепил глаза.

— Хлебушек… — прошептал кто-то из мелких.

Я разломил буханку на крупные парующие куски.

— Налетай. Силы нужны.

Пацаны не заставили себя ждать. Хватали жадно, но без драки.

Слышалось только чавканье да хруст баранок.

Один Штырь не сдвинулся с места. Он смотрел на жующих товарищей с кривой ухмылкой, в которой сквозило презрение пополам с завистью.

— Хлебушек… — передразнил он сипло. — Тьфу. Лучше бы штоф принес. Горло промочить, нервы успокоить. А ты все корками кормишь, как монашек.

Я даже не повернулся в его сторону.

— Жуй, что дают, — буркнул Сивый с набитым ртом. — Водка пузо не набьет.

Остальные и вовсе пропустили слова Штыря мимо ушей. Сейчас, когда зубы вгрызались в мягкий мякиш, бубнеж обиженного коротышки никого не интересовал. Штырь сплюнул на пол, видя, что поддержки ему не найти, и, насупившись, отвернулся к стене. Но руку за своим куском все-таки протянул — голод не тетка.

Пока стая насыщалась, я подошел к нашему схрону, где под рогожей лежала добыча с Сенной.

— Кремень, дай перо, — бросил я.

Атаман молча протянул мне стеклянный кусок, обмотанный бечевой.

Я откинул край рогожи. Рулон добротного сукна темнел в полумраке. Хороший материал, плотный. Я отмерил узкую полоску с края — дюйма в два шириной — и с хрустом отхватил ее.

Лоскут отправился в карман. Это будет образец. Тащить весь рулон к Варе глупо и опасно. Затем я порылся в куче тряпья и выудил три шали. Яркие. Бабьи радости.

Остальной хабар: сапоги, картуз, пиджак — я аккуратно прикрыл.

— Пусть лежит, — сказал я скорее себе, чем остальным. — До поры.

И вернул осколок стекла Кремню.

— Я скоро вернусь. Штырь, помнишь уговор? Как стемнеет окончательно — на вал, где лопаты и сетка помнишь.

Штырь что-то буркнул в ответ, злобно вгрызаясь в баранку. Я не стал переспрашивать.

Гончарная улица встретила меня сгущающимися сумерками. Здесь было тише, чем на Лиговке, но это все обманчиво: в подворотнях так же шуршали тени, а из полуподвальных окон тянуло кислыми щами и бедностью.

Нужный дом я нашел безошибочно.

Подойдя к двери, постучал.

Внутри послышалась возня, шлепанье босых ног.