|
Внутри послышалась возня, шлепанье босых ног. Скрипнула задвижка.
Я приготовился увидеть худое лицо Вари, но дверь распахнулась, и я на секунду опешил.
На пороге стояла совершенно незнакомая девица.
Полненькая, сбитая, как деревенская кубышка. Лицо круглое, румяное — но румянец этот мне сразу не понравился. Слишком яркий, «картофельный», какой бывает не от здоровья, а от духоты, жара печи или начинающейся чахотки. Светлые волосы растрепаны и кое-как прихвачены лентой, из прически выбиваются непослушные пряди.
В пухлых пальцах она сжимала иголку с длинной суровой ниткой.
— Тебе чего, мил человек? — спросила, и улыбка у нее оказалась простая, открытая, даже глуповатая. Без той городской настороженности, к которой я уже привык.
— Варя дома? — спросил я, не спеша переступать порог. Рука в кармане на всякий случай сжала кастет — мало ли кто тут теперь живет.
— Так нету Вареньки. — Девица охотно оперлась плечом о косяк, разглядывая меня с бесхитростным любопытством. — Убежала она. К заказчице на Невский, работу сдавать. Уж, почитай, час как нету.
Она шмыгнула носом и вдруг хихикнула.
— А ты кто будешь-то? Братец ее, что ли? Али жених сыскался?
Я усмехнулся. Жених, ага. С кастетом в кармане и ворованным сукном за пазухой.
— Знакомый, — уклончиво ответил я. — По делу я к ней.
Девица окинула меня взглядом, задержалась на свертке с шалями под мышкой. Опасности во мне она явно не увидела. Или просто была из тех, кого жизнь еще не пугала.
— Ну, коли по делу — заходи, чего порог остужать. — Она отступила в глубь темного коридора, махнув рукой с зажатой иголкой. — А то дует с улицы, спасу нет. Я Анфиса, соседка ее. Вместе угол снимаем.
Я помедлил долю секунды, оценивая риски. Девка простая, в доме, похоже, только бабы. Вари нет, но ждать на улице — привлекать внимание городового.
— Ну, раз приглашаешь — зайду, — кивнул я и шагнул в теплое, пахнущее распаренной тканью нутро.
Осторожно присел на край шаткого табурета, стараясь не задеть нагромождение ткани. И только тут заметил вторую девушку.
В дальнем углу на старом, обитом жестью сундуке сидела девица.
В отличие от сдобной Анфисы, эта была сухая и темная, как щепка. Смуглая кожа, черные волосы и глаза — угольно-черные, колючие, с явной цыганщинкой. Она сидела, подтянув одно колено к груди, и нагло дымила папиросой — дело для честной девушки неслыханное. Заметив мой взгляд, криво усмехнулась, выпустив струю дыма в потолок. На месте переднего зуба у нее зиял темный провал.
— Пелагея это, — поспешно пояснила Анфиса, перехватив мой взгляд. — Ты не серчай, она у нас с характером.
Я кивнул, не сводя глаз с обстановки.
— И как живется? — спросил я, обращаясь больше к Анфисе. — Хлебное дело?
Анфиса тяжело вздохнула, опускаясь на край своей койки. Вопрос попал в больное место.
— Ох, какое там хлебное… — Она махнула пухлой рукой. — Считай, за еду горбатимся.
Она охотно начала жаловаться, выкладывая всю их нехитрую бухгалтерию:
— В месяц, если глаза ломать не разгибаясь, выходит рублей двенадцать. Ну, пятнадцать — это если совсем без продыху строчить.
— Негусто, — заметил я.
— А расходы? — Анфиса начала загибать пальцы. — За этот угол хозяйка с нас восемь рублей дерет. Восемь! На троих делим, но все одно кусается. А дрова? Печь тут прорва. А свечи? Мы ж ночами шьем, а свечей уходит — тьма.
— Плюс еда, — каркнула из своего угла Пелагея, стряхивая пепел на пол.
— А штрафы? — Голос Анфисы дрогнул от обиды. — Хозяйка мастерской за каждое пятнышко, за каждый кривой стежок вычитает. |