Она безнадежно покачала головой.

— Вот и выходит: работаем, чтобы угол оплатить да с голоду не пухнуть. А на себя — ни гроша не остается. Впроголодь живем, почитай.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь треском фитиля в лампадке. Денег не оставалось совсем. Это была не жизнь, а выживание.

Пока Анфиса утирала слезы краем передника, Пелагея молчала, лениво выпуская дым в низкий потолок. Она не жаловалась. В ее позе, в том, как она цедила слова сквозь зубы, чувствовалась какая-то злая, привычная усталость человека, который давно понял: плакать бесполезно, надо огрызаться.

— Чего ты, Анфиска, сопли распустила? — вдруг бросила она хрипло. — Хозяйка потому и давит, что ты перед ней стелешься. Слабину она в тебе чует, вот и доит. А ты ей зубы покажи — сразу отстанет.

Я чуть прищурился. Ее слова резанули слух.

Пелагея перехватила мой взгляд, криво усмехнулась своим щербатым ртом:

— Чего смотришь? Зуб, что ли, мой разглядываешь? Так это мне один лепила на Лиговке выдрал. Коновал, чтоб его черти жарили.

«Лепила, — отметил я про себя. — И манеры… Слишком дерзкая для забитой швеи. Слишком спокойная».

Взгляд скользнул ниже, по ее тощей шее, обтянутой серым, застиранным платьем. И зацепился за деталь, которую Анфиса вряд ли замечала. Из-под ворота, когда Пелагея затягивалась, выбилась тонкая цепочка. Блеснула тусклым, жирным блеском.

Золото.

Не латунь, не самоварное — настоящее. И кулончик на ней, хоть и мелкий, но явно не грошовый. Откуда у девки золотишко, на которое можно месяц жить припеваючи?

Картинка сложилась мгновенно.

«Хахаль, — понял я. — У этой дамочки есть заступник. И не из простых работяг. Отсюда и словечки, и цацки, которые она напоказ не выставляет, но и в ломбард не несет — подарок, значит, дорожит. Или боится».

Это меняло дело. С одной стороны — риск. Если ее «миленок» просто отморозок, могут быть проблемы. С другой — это новый выход на серьезных людей, если прижмет.

Вслух я, конечно, ничего не сказал. Встал с табурета, отряхивая колени.

— Ладно, девчата. Некогда мне рассиживаться.

Я положил на стол, прямо поверх выкроек, сверток с цветастыми шалями. Анфиса ахнула, потянулась было, но отдернула руку, глянув на меня.

Следом я достал из кармана отрезанную полоску сукна. Положил рядом.

— Передайте Варе, — сказал я, глядя на Пелагею. Она тут была за старшую по уму. — Пусть кухаркам, горничным в богатых домах покажет, может, возьмут. Товар… скажем так, конфискованный. Отдаем дешево, дешевле, чем в Гостином дворе.

— А Варе-то какой интерес? — прищурилась чернявая, не сводя глаз с шалей.

— Ей — доля. С каждого проданного аршина, с каждой шали — копейка в карман. Живая копейка.

Пелагея медленно поднялась и, подойдя к столу, протянула руку. Ее пальцы, черствые от иголки, но цепкие, коснулись сукна. Она потерла ткань, проверяя плотность, смяла уголок. Профессионально оценила качество. Потом перевела взгляд на меня, и в ее черных глазах мелькнуло понимание.

— Доброе сукно, — процедила она, выпуская дым ноздрями. — Плотное, гвардейское.

Она усмехнулась, но уже без злобы, а с каким-то деловым уважением.

— Ну-ну. Деловой. Передам я Варьке. За такой товар краснеть не придется.

— Вот и лады, — кивнул я. — Зайду через пару дней. Бывайте.

Мой взгляд упал на три куртки, что висели на кровати. Варя их должна была перешить, и она с этим справилась.

— А вот это для меня приготовлено, — подхватил я куртки.