– Наверное, я просто нигде больше не была и не очень-то интересовалась, – пояснила девушка. – Но вот так подумаешь… У неё же, получается, счастливыми в жизни было всего несколько лет, когда она у Ларина жила, а она едва ли ценила!

– Счастье у каждого своё, почём знать, – пожал плечами Сидор. – Да и видеть счастье – уметь надо.

– Вы правы, – согласилась Бересклет. – Лаврентьев всё же был замечательным человеком. Иногда кажется, тут полгорода на нём держалось!

– Не то чтобы, но он правда очень многое делал. – Березин рассеянно усмехнулся. – Занятный был старикан, энергичный…

Антонина бы с радостью расспросила подробнее, его-то Сидор застал, но пришлось отложить: они и так дошли до школы, пусть и плелись едва-едва, а потом и вовсе остановились возле двери.

Добротное здание пахло внутри плохим паркетным лаком, кислым молоком, отчего-то лимонами и, совсем немного, гарью, словно горело что-то уже давно, но запах ещё не выветрился. Светлые тёплые коридоры, хорошие окна – любо-дорого посмотреть.

Полицейские не стали метаться по классным комнатам в поисках всех учителей подряд, срывая уроки и мешаясь, к тому же рискуя упустить кого-то или что-то важное, а направились сразу к владыке этого царства знаний.

Директорский кабинет был небольшим и скромным. Стол с немного мятой лампой на нём, пара книжных шкафов, десяток стульев да несгораемый шкаф в углу – вся обстановка. На полках среди книг и выгоревших картонных папок ютился десяток безделушек – часть чукотские, часть русские. Очень интересный срез местного быта.

Царенко Вадим Вадимович, крепкий и на редкость флегматичный мужчина лет пятидесяти, помимо административной деятельности, преподавал детям историю и географию. Внешность он имел типично чукотскую – если не ставить рядом с чукчами, потому что между ними он со своими каштановыми кудрями и светлыми серыми глазами выглядел белой вороной, да и черты лица тяготели к европеоидному типу. Интриги никакой в этом не было: его отец, известный путешественник и исследователь Арктики, влюбился в чукчанку, женился на ней и увёз в столицу.

Разразился страшный скандал. И сейчас брак дворянина старой фамилии с дикаркой вызвал бы нешуточную шумиху, а полвека назад об этом гудел весь Петроград. Родня давила на Вадима Сергеевича, давая понять, что даже развод – меньший позор, а уж супругу его со звонким именем Пычик и вовсе быстро затравили. Но Царенко оказался не только закалённым путешественником, но и порядочным человеком, да ещё редким упрямцем. В городе он прожил не больше месяца, а потом в раздражении порвал все прежние связи, не считая заведённых в научном сообществе, разругался с семьёй и уехал с женой на её родину, тем более что Ново-Мариинск тогда как раз строился и были нужны не только рабочие руки, но и переводчики, а что Вадим, что его жена говорили на обоих языках.

В пику отцу, непоседливому с юности, сын оказался очень домашним человеком; имейся в городе возможность получить хорошее образование – он бы шагу из него не ступил, но тогда школы ещё не было. Отец дал сам что мог (а мог немало) и отправил первенца в Петропавловск, учиться на инженера или химика, тем более умом сын удался, но тот всегда куда больше любил иные науки. Царенко-старший давно умер, но умер счастливым: обе его дочери вышли замуж, притом одна в тундру за оленевода, а другую увёз бравый морской офицер, а Вадим Вадимович, выучившись, вернулся в Ново-Мариинск и в последние лет двадцать ни разу не покидал не то что городской черты, но самого центрального городского района, а для этого стоило постараться. Он выписывал книги, печатал очерки о Чукотке и её освоении и чувствовал себя здесь прекрасно.

Директор долго не мог взять в толк, зачем понадобился уездному исправнику, а потом страшно удивился.