– Верхов? Из ревности убил соперника?! Поверить не могу!

– Насколько? – уточнил Сидор. – Совсем не вяжется?

– Не знаю, что и думать. – Царенко развёл руками. – Сложно ожидать от окружающих подвоха, тем более от неплохого человека, от коллеги. Я бы такого вовсе ни от кого не ждал! Но я плохо разбираюсь в живых людях, история как-то понятнее… – Попытка пошутить вышла неуверенной, а улыбка – вымученной.

Антонина мысленно согласилась с ним по форме сказанного: ей тоже с живыми было куда труднее. Но в разговор она благоразумно не полезла, так и сидела тихонько, прячась от хозяина кабинета за плечом Березина. Не от страха, конечно, просто не хотелось привлекать внимания и мешать разговору.

– И всё же, что вы знаете о Верхове?

– Эдуард Олегович… – проговорил тот и запнулся, а через мгновение удивлённо приподнял густые и чёрные, словно подведённые брови и признался озадаченно: – А знаете, про него ведь и сказать нечего! То есть можно, но… Вряд ли вам интересна его нелюбовь к резким приправам, верно?

– Поясните, – нахмурился Сидор.

– Эдуард Олегович очень живой собеседник, умеет поддержать разговор и как будто с удовольствием рассказывает о себе. Да и работаем мы вместе с того года, как он сюда приплыл, уж годам к десяти, наверное, точно не помню. И не дичится, с людьми всегда приветливый. Но это всё, что я могу о нём сказать! Ворох мелочей, которые человека не делают. Я и о родне его ничего знать не знаю, и о прошлом. Сослался бы, что мы с ним не близкие друзья, но я и друзей-то его не припомню! Есть они вообще? Да и о взглядах его, разве что от противного. Не подлый, не ворует, с детьми как будто с искренним удовольствием возится. Учитель хороший, заинтересовать умеет, но только как-то… Как сказать? А, вот вы знаете же Хорватова, Осипа Осиповича? Вот тот говорил так, что заслушаешься! Он языков пять знает, как я помню, и так здорово умеет рассказать о самобытности, о необычности каждого, что и случайный человек нет-нет да и задумается заглянуть в учебник, а то и самоучитель заведёт. У меня их четыре. А Эдуард Олегович вроде и рассказывает живо, а дара искру зажечь не имеет. Живёт тихо. Вот разве что с сыном у них не ладится, ума не приложу, отчего. Саша – хороший мальчик, ответственный, и мне это легче говорить оттого, что мои уроки ему неинтересны, но всё равно учится хорошо, старательно. А отцу… дерзить не дерзит, но иной раз как будто еле сдерживается.

– Друзей нет, а с женщинами как? Верный муж?

– Я в чужие постели не заглядываю. – Директор развёл руками. – Но женщинам он нравится, говорит хорошо, шутит, а уж заходит с кем-то дальше – тут я знать не знаю, да и не хочу.

– Расскажите ещё про остальных учителей, хоть кратко. Что тут у вас за народ?

– Попробую, конечно…

У Царенко вышло не очень кратко, просидели они ещё с полчаса, и дольше бы задержались, да тот заспешил на урок. Если верить директору, коллектив в школе подобрался – чистый иконостас. Все порядочные, дело любят, все старательны, честны и благородны, а сам он – принципиальный и порицающий сплетни и сплетников. Если в первый раз про Верхова Антонина ещё могла поверить на слово, пусть и не вязалось всё с уже открывшимися обстоятельствами, то дальше усомнилась, а в конце концов пришла к выводу, что директор либо слепой, либо врёт напропалую. Или, как это обычно называли, не желает выносить сор из избы.

– Зря столько времени потеряли, – сокрушённо вздохнула Бересклет. – Веры ему, конечно, ни на грош.

– Кое-что ясно, – возразил Сидор.

– Царенко умеет болтать ни о чём и щедр на комплименты?

– Если гниль есть, за стенами об этом не узнают, или уж всяко не от него.