После вопроса седьмого дана: «Дождь ли, шторм ли?» вдруг полил дождь, небо вмиг потемнело, и в зале включили свет. Белые камни, отражавшиеся на зеркальной поверхности доски, вдруг словно слились воедино с мэйдзином, и буря в саду только оттеняла тишину в зале для игры.

Но дождь быстро прошел. Над горами витал туман, а над низовьем реки, в Одаваре, небо прояснилось. Солнце озарило верхушки гор на долине, запели цикады, и стеклянные двери в коридор открыли. Когда седьмой дан сыграл 73-й ход черных, на лужайке резвились четверо черных как смоль щенков. Затем небо затянуло тучками.

С утра снова полил дождь. Сидевший в коридоре до полудня Кумэ Масао пробормотал:

– Здесь так хорошо сидится. На душе умиротворение.

Кумэ, которого недавно назначили редактором литературного отдела газеты «Токио Нити-нити симбун», переночевал здесь и теперь наблюдал за ходом игры. В последние годы писателей редко назначали редакторами литературных отделов. Го тоже входило в его ведомство.

Кумэ ничего не знал о го и, сидя в коридоре, то разглядывал горы, то смотрел на игроков. Однако он легко перенимал эмоции игроков, и когда на лице мэйдзина отражалась серьезная, трагическая задумчивость, доброе, улыбчивое лицо Кумэ преображалось тем же образом.

Я знал о го примерно столько же, сколько и Кумэ, и все-таки эти неподвижные камни оживали передо мной. Стук камней на доске словно отзывался эхом в огромном мире.

Партия в го велась во втором флигеле. Там было три комнаты: одна в десять татами и две в девять. В первой на полу стояла большая цветущая альбиция.

– Ее цветы скоро опадут, – сказал седьмой дан Отакэ.

В тот день сыграли пятнадцать ходов, и последним стал отложенный, 80-й ход белых.

Мэйдзин, кажется, не услышал объявления девушки, которая записывала ходы, о том, что скоро четыре часа – конец партии. Она наклонилась к нему, явно смущенная. Седьмой дан взял на себя ее роль:

– Сэнсэй, пора откладывать ход, – сказал он, будто укачивал ребенка. Мэйдзин, кажется, услышал его и что-то ответил. Однако он говорил тихо, и я не расслышал его слов. Все подумали, что он определился с ходом. Секретарь «Нихон Киин» Явата поднес конверт, мэйдзин некоторое время сидел в растерянности, и затем, будто еще не очнувшись, сказал:

– Я еще не решил.

Прошло еще шестнадцать минут. На 80-й ход белых ушло сорок четыре минуты.

22

31 июля игру снова перенесли, на этот раз в место под названием «Син-дзёдан-но-ма» – «Новый зал с приподнятым полом». Там было три комнаты – две в восемь татами и одна в шесть; в каждой висели каллиграфические работы Рай Санъё, Ямаоки Тэссю и Ёды Гаккая. На первом этаже расположился мэйдзин.

На веранде у комнаты мэйдзина пышно цвели гортензии, похожие на надутые шары. И сегодня над ними порхали черные бабочки, отбрасывая тени на садовый пруд. Тяжелая листва глициний обвивала навес.

Когда мэйдзин обдумывал 82-й ход белых, до зала донесся плеск. Я выглянул наружу: супруга мэйдзина стояла на каменном мостике у фонтана и кормила отрубями карпов. Они и плескались в ожидании добычи.

Тем утром супруга мэйдзина сказала мне:

– К нам приехали гости из Киото, поэтому я вернулась домой. В Токио прохладно, очень хорошо.