Итак, седьмой дан не желал играть с явно больным и пожилым человеком. Ему претила мысль, что в случае победы многие решили бы, будто он воспользовался болезнью мэйдзина, а в случае проигрыша его положение оказалось бы совсем незавидным. Но исход партии пока был неочевиден. За доской мэйдзин будто забывал о своем нездоровье, что явно не шло на пользу седьмому дану, вынужденному не обращать внимания на болезнь. Мэйдзин выглядел трагическим героем, готовым отдать жизнь во имя искусства. В газетах даже цитировали его слова о том, что истинное желание игрока в го – умереть за доской. Неврастеничному седьмому дану приходилось продолжать схватку, не выражая сочувствия болезни мэйдзина и не принимая ее близко к сердцу.

Даже журналисты писали, что продолжение партии с больным мэйдзином – вопрос гуманизма и добродетели. Однако именно газета, которая организовала игру, хотела продолжения во что бы то ни стало. Публикации о партии пользовались огромной популярностью. Мои репортажи тоже оказались успешными: их читали даже те, кто ничего не знал о го. Некоторые даже перешептывались, что мэйдзин продолжал играть, дабы не потерять баснословный гонорар, но, с моей точки зрения, это было уже чересчур.

Так или иначе, вечером 9 августа накануне встречи все силы были брошены на то, чтобы убедить седьмого дана Отакэ в необходимости продолжать партию. Словно капризный ребенок, он придумывал все новые и новые отговорки и упрямо прибегал к уклончивым и неоднозначным выражениям, не говоря ни да, ни нет. Уговоры посредников из «Нихон Киин» и представителей газеты тоже делу не помогли. Вмешался даже четвертый дан Ясунага Хадзимэ, друг Отакэ, хорошо знавший его нрав, однако и его попытка переубедить седьмого дана потерпела крах.

Ночью из Хирацуки с младенцем на руках приехала жена Отакэ. Она расплакалась, устало успокаивая мужа. Даже в слезах она неуклонно мягко, заботливо и логично продолжала его убеждать. И то были не увещевания мудрой жены. Я стоял рядом, и меня впечатлили ее чистосердечие и искренность.

Жена Отакэ была дочерью хозяина горячего источника из Дзигокудани, что в Синсю. Все в мире го знали, что именно там седьмой дан Отакэ и Го Сэйгэн однажды затворились, чтобы изучать новые фусэки. Я сам слышал, что еще в девичестве она славилась красотой. Однажды один молодой поэт, который сходил с гор Сига в долину Дзигокудани, рассказал мне о будущей жене Отакэ и ее сестре.

Но неприметная, заботливая домохозяйка, с которой я встретился в Хаконэ, несколько обманула мои ожидания. Все же и с младенцем в руках, погруженная в семейные заботы, она хранила следы деревенской, пасторальной красоты. Я сразу ощутил ее нежную мудрость. И я никогда не видел более крепкого малыша, чем тот, которого она держала на руках. Этот восьмимесячный кроха был настолько крепок и даже в некотором смысле авторитетен, что я прямо-таки ощутил честолюбие самого Отакэ. У него была белоснежная, гладкая кожа.

Сейчас, почти тринадцать лет спустя, супруга Отакэ время от времени говорит мне: «А вот ребенок, которого вы так хвалили…»

А еще я слышал, как она спрашивает у мальчика:

– Помнишь, как тебя похвалил в газете господин Урагами, когда ты был маленьким?

Ребенок, жена и ее слезы убедили Отакэ продолжать игру. Седьмой дан был верным семьянином.

Поддавшись на уговоры, седьмой дан после не спал всю ночь. Так волновался. В пять или шесть часов утра, на рассвете, я обнаружил, что он шагает по ночному коридору.