26

Утром 10 августа врач, осмотрев мэйдзина, каких-либо ухудшений не выявил, поэтому разрешил играть. Однако щеки у мэйдзина отекли, а усталый вид бросался в глаза. Когда у него спросили, где лучше провести сегодняшнюю встречу, в главном здании или во флигеле, мэйдзин ответил, что не может ходить. Но поскольку Отакэ раньше жаловался на шум водопада перед главным зданием, мэйдзин сказал, что будет играть там, где захочет соперник. Водопад был искусственный, поэтому его решили отключить на время игры, но слова мэйдзина вызвали у меня смешанное чувство печали и гнева.

Погрузившись в игру, мэйдзин как будто забыл о себе, послушно оставив все на откуп распорядителей. Даже когда речь шла об изменении правил игры из-за болезни, он сидел так, будто это его вообще не касалось.

В ночь на 10 августа луна светила ярко. Днем впервые установилась летняя погода – блестящие утренние солнечные лучи, резкие тени и яркие белые облака. Листья альбиции раскрылись. На хаори седьмого дана отчетливо белел шнурок.

– Как чудесно, что погода наконец-то наладилась, – сказала супруга мэйдзина, но выглядела она изнуренной. Жена седьмого дана тоже побледнела от бессонницы. Обе не находили себе места и встревоженно, взволнованно наблюдали за мужьями. И обе больше не могли скрывать свой эгоизм.

По контрасту с яркими летними лучами снаружи мэйдзин в зале выглядел мрачно. Все присутствовавшие потупили голову и не смотрели на него. И даже седьмой дан не отпускал свои характерные шутки.

Я смотрел на мэйдзина с грустью и задавался вопросами, нужно ли приносить такие жертвы ради игры. Да и что такое го? Я вспомнил о писателе Наоки Сандзюго, из-под пера которого незадолго до смерти вышла повесть «Я» в нетипичном для него жанре «повести о себе». Он писал: «Я завидую игрокам в го». Или: «Если считать го безделкой, так и будет; если видеть в нем ценность, то оно бесценно». Однажды Наоки играл с совой и спросил: «Тебе не одиноко?» Сова на столе принялась рвать газету, где был помещен репортаж о партии между мэйдзином Хонъимбо и Го Сэйгэном. Из-за болезни мэйдзина партию прервали. Наоки пытался переосмыслить ценность своей беллетристики в свете подлинного искусства и незамутненной загадочности го. Он писал: «Недавно я стал терять ко всему интерес. Мне следует написать до девяти вечера тридцать страниц рукописи, а уже пятый час, но мне уже все равно. Я могу потратить день на игры с совой. Всю жизнь я проработал ради журналистики и других обязательств, а не ради себя. И как холодно они обошлись со мной!» Наоки умер, работая над рукописью. Благодаря ему я впервые познакомился с мэйдзином и Го Сэйгэном.

Перед смертью Наоки походил на привидение – как и мэйдзин передо мной.

И все же в тот день игра продвинулась на девять ходов. Ко времени перерыва в 12:30 настала очередь Отакэ, и он принялся обдумывать будущий отложенный 99-й ход черных, а мэйдзин встал. Впервые за доской слышался радостный разговор.

– Когда я был учеником, сигарет было мало, и я завел себе трубку… – Мэйдзин неторопливо закурил: – Конечно, набивал я ее черт знает чем, порой доходило до мусора из карманов.

Дул прохладный ветерок. Седьмой дан в одиночестве думал над доской, скинув шелковое хаори.

Меня удивило, что по окончании встречи мэйдзин вернулся к себе и сразу же принялся упрашивать шестого дана Оноду сыграть в сёги. После сёги началась партия в мацзян.