— Спасибо, брат!

И не прошёлся по Грише ни одной своей колкой шуткой.

Это подняло Гришу в собственных глаза, он поймал себя на мысли, что дружить с Митей на равных началах ему бы очень хотелось.

— Боюсь, не подхватит ли он тиф! — деловито сказал Гриша.

— А ты огради!

— Да я все делаю, чтобы этого не случилось.

— Вот и хорошо!

Дарочка восхищалась Гришей, называла его героем. А он целыми днями трясся, как бы Евгений Евгеньевич (так звали политического) не заразился тифом, да как бы его не разоблачили. Отдыхал он только вечерами в белой маленькой комнатке, где всё дышало чистотой, в «комнате девочек». Раньше в этой комнате жили Катенька и Дарочка, теперь Дарочка на правах невесты занимала её одна. На этом настоял Митя, а Катеньку переселили в другую комнату. Гриша был очень благодарен Мите за это. Все вечера напролёт он проводил со своей невестой. Дарочке уже сшили венчальное платье, достали флердоранж, фату и белые туфли.

Однажды утром, придя в госпиталь, Гриша узнал, что вчера вечером во время дежурства Леночки политический сбежал.

В госпитале усилился надзор, появились жандармы. Всех служащих госпиталя, Леночку и Гришу допрашивали…

Вечером Гриша поспешил к невесте, но Дарочка выслушала спокойно и только сказала:

— Видишь, всё обошлось хорошо.

Гриша хотел поцеловать её, но она отвела его голову и шёпотом попросила:

— Пожалуйста, не надо. Давай почитаем «Мцыри».

Гриша знал о том, что, когда Дарочка чем-то недовольна или взволнована, она всегда читает Лермонтова. Он согласился. Дарочка начала читать вслух неестественно громко. Когда она устала и её сменил Гриша, она всё время просила:

— Пожалуйста, читай громче!..

Как и когда это началось?

Его не посвятили, обошлись без него. Его помощь понадобилась много позже. В городе с новой силой вспыхнула эпидемия тифа. Теперь Гриша и дневал и ночевал в госпитале. С Дарочкой он виделся урывками, и с каждой новой встречей ему казалось, что она, словно в фокусе перевернутого бинокля, уходит от него всё дальше и дальше. Она стала сдержанной, строгой. Держала себя так же отчужденно, как в первые дни его приезда. Он всё собирался выяснить их отношения, но, сраженный усталостью (он часто не спал по три ночи), валился с ног.

Однажды, пока Дарочка хлопотала о чае, Гриша заснул у неё на диване, что по тогдашним временам считалось верхом неприличия.

Проснувшись, он вскочил на ноги. Дарочка сидела напротив и смотрела на него потемневшим суровым взглядом. Он стал извиняться.

— Ах, Гриша, замолчи! Это я должна просить у тебя прощения! — И заплакала.

— О чём ты плачешь? — испугался Гриша. — Я обидел тебя? Нет? Так о чём же ты плачешь?

— Я плачу о том, что никогда не будет нашей с тобой свадьбы, никогда. — Выпрямилась, отёрла слезы и посмотрела на Гришу, будто бы хоронила его.

Слова её показались ему дикими, неправдоподобными, он не принял их всерьёз, он не мог их принять, как не мог согласиться добровольно умереть.

— Что, ты родная, вот только эпидемия кончится, и мы с тобой поженимся, к свадьбе уже всё готово!

Как странно она посмотрела на него…

— Но нельзя же так. Ты же знаешь, я врач, я должен.

— Да! Да! Но как я мучаюсь, Гриша, милый, ты постарайся меня понять! Нет, этого нельзя понять. Просто выполни мою просьбу, пожалей меня. Оставь меня, не приходи к нам пока. Я не могу, не хочу лгать, я не умею.

— Да что с тобой, Дарочка, успокойся. Расскажи, что произошло, почему ты гонишь меня, думаешь, я устал?

— Не то, Гриша, не то… Не спрашивай!

Она стремительно встала, распахнула окно, несколько минут пристально, словно советуясь, смотрела в чёрное ночное небо, а когда отошла от окна, сердце у Гриши оборвалось; он вдруг понял, что сейчас случится что-то непоправимое.