V

Раньше других разобралась во всём Катенька, хотя Митя всё ещё держал её в постели. Гриша зашёл к ней в комнату и, протянув девочке руку, сказал:

— Прощайте, Катенька!

Она вскочила с постели раздетая, повисла у него на шее, покрывая его лицо торопливыми, отчаянными поцелуями:

— Гриша! Миленький! Гриша, родненький мой, золотой, — твердила она, всхлипывая. — Бог с ней! Она как опоённая! Мама говорит: «Не сотвори себе кумира», — а она сотворила! Я говорила с ней, умоляла, а она показала мне на дверь и сказала, чтобы я не совала свой нос, куда не следует. Я к ней со всей душой, а она противная, ещё обзывается. Ну и пусть… Вы думаете, она будет счастлива? Мама говорит, что на чужом несчастье себе счастья не построишь. Мама говорит, а она молчит, противная, или хитрая, да, да, хитрит, я понимаю. Вот. Говорит, что она восхищается Евгением Евгеньевичем, этим противным хвастуном, да, да, Гриша, она им восхищается, а он просто хвастун, все «я» да «я». Вы послушайте, Гриша, как он говорит через каждое слово «я» да «я», а разве это хорошо, Гриша? Разве это хорошо? Ненавижу хвастунов! А Дарочка и Митя словно ослепли, замечать этого не хотят. Разве это справедливо, Гриша, что они меня ребёнком считают до сих пор? Справедливо, да? Тоже мне, ну и пусть, пусть! Гриша, почему у вас лицо, как у мёртвого? Сядьте сюда, на кровать. Вам принести воды? Вы думали, что я не знала, да? И никто не знал, мама, Митя? Они знают, знают, потому что видно. Раньше она была обыкновенная, как вы, как я, а теперь? Теперь она и не пьёт и не ест и всё сидит возле него. Вы думаете, Митя одобряет? Хотя этот человек и его друг, и Митя говорит, что он герой. Ну и пусть, только вы благороднее, это я знаю. Да, да, Гриша, я знаю, не говорите ничего! Молчите! Как вы его лечили, как лечили! Ночи напролёт не спали, сама же говорит, что если бы не вы, он умер бы, ну и пусть, хотя, конечно, жалко. Но вам же он враг, враг, а вы его спасли! Да, да, спасли, вы спасли, а не она. Ну, что ж, мама говорит: «Пусть живет». А я его ненавижу, ненавижу! — топнула ногой Катенька. — Вы ему два раза жизнь спасли, а он… Митя ему так сказал, я сама слышала, думают, они так и пришили меня к постели! Так брат ему и сказал: «Он тебе два раза жизнь спас, а ты его зарезал». А этот ему: «Что же мне прикажешь делать? Из благодарности к этому студентику, — это он вас так называет — «студентик», когда вы уже давно врач, якалка противный, так вот он говорит брату, — ты хочешь, чтобы я из благодарности к этому студентику разрешил ему погубить жизнь твоей сестры. Разве ты не видишь, что этот ваш Гришенька — мещанин, махровый мещанин, что он даст такой замечательной девушке, как твоя сестра? Что она с ним увидит, как проживет жизнь? Он погубит все её таланты! А я покажу настоящую жизнь, я увлеку её в борьбу, я дам ей сладость победы, я открою ей мир! Со мной познает она высшее счастье! Истину!» А Митя ему говорит: «Ты сказал сестре, что у тебя дети, жена?» В эту минуту через столовую проходила она, — Катенька упорно не хотела назвать сестру по имени, — проходила и нечаянно услыхала разговор. Она вошла в комнату к Мите: «Зачем ты устраиваешь допрос? Кто тебя уполномочивал? Почему вы меня опекаете? Как мне быть, я решу сама, а то даже Катенька лезет с советами!» — Гриша, миленький, золотце, — Катенькой овладел новый порыв. — Гриша, посмотрите на меня, все говорят, что мы похожи с ней, как две капли воды. А я сравнивала, я лучше: у меня нога меньше, у неё тридцать шестой, а у меня тридцать четвертый, и уже не будет расти — мне уже пятнадцать лет; и коса длиннее, и ресницы гуще, честное слово, я сравнивала, закрывала один глаз и в зеркало смотрела… и зубы мельче, хотя они смеются, говорят, как у хорька, но это красивее, я читала.