Вскоре должен был показаться наш дом. Его еще дед строил, а потом отец приделал мансарду и флигель. Вот и получилось – внизу пять комнат, не считая столовой и кухни, а вверху – две. С виду дом не слишком красивый, зато внутри все блестит и отделано. Есть даже камин, который отец нашел на какой то помойке, а он оказался чуть ли не восемнадцатого века, и на него приезжали смотреть через стеклышко из городского музея, изумлялись, чуть в обморок не падали от того, какие ценности можно откопать на свалке. А отец сказал: «Сходите туда, поройтесь, еще не то найдете». Наши помойки – лучшие помойки во всем мире. Клондайк. А стоит наш дом на самой окраине, и вид из окна изумительный – прямо на Волгу. Между нами, Барташовыми, мы называем его Убежищем. Это и в самом деле Убежище, не то, где, сжавшись и скрючившись, прячешься от бомб, а где распрямляешься и отдыхаешь после долгого пути. Потому что роднее места для тебя нет. Сколько раз я чувствовал это, возвращаясь сюда. Все мы это чувствуем. Плохо только, что теперь в доме осталась одна мама: отец в рейсах, Катя в Лавре, брат воюет, а мы с Володей – в Москве. Я не представляю, что она ощущает, сидя там одна, в сумерках, когда управится со скотиной и всеми хозяйственными делами. Читает, вяжет, думает? Вспоминает свою жизнь, нас? Ждет, когда мы все соберемся вместе? Ну вот и собрались.

– Эй! – крикнул отец издали. – Чего вы ползете, как черепахи?

Он стоял у калитки и раскуривал трубку. Новая причуда. То бороду шкиперскую отпустит, то пострижется наголо, теперь вот трубка, хотя полтора месяца назад, когда я приезжал, ее и в помине не было. Ему еще нет шестидесяти, и выглядит он спортивно: бросай в воду и включай секундомер.

– Ну что, зайчики и змейки, добрались?

– Папа, познакомься, это Полина, – сказал я, швыряя сумки на землю.

– Бачу. Гарна дивчина! – Любит он разговаривать на языке «дружбы народов». Сейчас, если не остановить, на татарский перейдет.

– А где Коля, Катя? – быстро спросил я.

– В доме. А Володька потолстел.

– Ну уж! – усмехнулся брат, обнимая отца.

А навстречу нам шла мама, вытирая руки о передник, видно, готовила что то у плиты. Она всегда идет так, словно боится наступить на какой то редкий цветок.

– Наконец то все собрались! – сказала она радостно, целуя каждого из нас. Даже Полину.

– Мама, а эту девушку мы не знаем, она нам просто вещи помогла донести, – сказал я.

Полина вспыхнула, а мама погрозила мне кулаком. Ну никто бы не сказал, глядя на нее, что на этой хрупкой женщине держится весь дом. Все Убежище.

– Сейчас будем обедать, – приказала она. – Без Коли. Он еще спит.

Понятно. Наш бравый воин будет отсыпаться до вечера.

Полина наступила мне на ногу, а на ней были итальянские сапожки на остром каблуке, и я чуть не взвыл. Приветливо улыбаясь, она шепнула:

– Это тебе за «девушку». Больно?

– Ничуть.

– Жаль.

Кто бы посмотрел со стороны – подивился: в такие времена – и все счастливы, резвятся на лужайке, как под стеклянным куполом. А тут к нам еще и Катя присоединилась, выпорхнув на крыльцо. Скромная, чуть сосредоточенная, с ясными глазами, она стояла в сторонке, но все равно чувствовалось, что всей душой с нами. Может быть, как ангел хранитель? И я подумал: а стоило ли уезжать отсюда всем нам? Гоняться за славой или деньгами, искать кого то или чего то, нападать и защищаться, ловить призрачное счастье, когда – вот оно, все тут, рядом, в Убежище.

Мама с отцом повели Полину показывать дом, а я остался с Катей.