– Я скоро лопну, – шепнула мне Полина.

– Чтобы все съесть! – строго ответил я, а сам с ужасом увидел, как мама вносит огромное блюдо пирогов – с капустой, грибами, рыбой…

Люся, жена брата, от наливочки немного поплыла и заговорила о том, сколько может стоить наш дом, если его продать за доллары и перебраться в Москву, купив там квартиру.

– Как это? – не поняла мама, застыв со своим блюдом.

– Продать наше Убежище? – спросил отец.

Володя толкнул свою жену в бок, чтобы она замолчала, но она продолжала:

– А почему нет? На трехкомнатную хватит. Не век же в провинции жить.

Мама растерянно посмотрела на меня и обратилась почему то к Полине:

– А вы что думаете?

Тут уж я слегка подтолкнул Полину, чтобы она не вмешивалась, когда взрослые разговаривают. Я то знал, что с этой идеей Володя давно носится.

– Да что вы все так в Москву рветесь? – вмешался отец. – Словно чума во всех других городах, а в Москве – рай! А мне так наоборот кажется: оттуда то чума и ползет. Рыба с головы гниет. Нет уж, мой дом – моя крепость. Это все равно что кожу свою содрать и продать и ходить как тушка освежеванная.

– Ну и зря! – буркнул Володя.

– Я с тобой, сынок, об этом утром на рыбалке поговорю, – строго предупредил отец.

А я заметил, что Катя смотрит через стол на Володю, а в глазах у нее – печаль и жалость.

Мы еще посидели некоторое время, поговорили, а затем стали расходиться и готовиться ко сну. Родители отвели Полине комнату в мансарде, рядом с Катей, а меня решили переместить из дома во флигель, для собственного спокойствия. Когда я желал всем спокойной ночи, я шепнул Полине кое что насчет окошка. Она все поняла и заговорщицки улыбнулась мне, а я – родителям. Смешные! Мне ли, облазившему в детстве все закоулки Убежища, было не знать самый кратчайший путь из флигеля – по сосне – на крышу – и оттуда в мансарду!

7

Что же это за птичка пела там, за окном, на рассвете, когда я открыл глаза, разбуженный ее трелью, а Полина еще спала, положив голову на мою грудь? Она что то прошептала во сне, вздохнув, и я осторожно, чтобы не потревожить ее, выскользнул из кровати. Одеяло сползло на пол, она лежала обнаженная и была прекрасна. Я любовался ее лицом, точеной фигурой, всеми изгибами тела, и мне слышались всплывшие в памяти слова: «Ты хочешь уходить? Но день не скоро. То соловей – не жаворонок был…» Не их ли она прошептала только что? Укрыв ее, я поспешно оделся, потому что в нашем доме все поднимались рано и мне не хотелось с кем нибудь столкнуться. Я вылез через окно на крышу и огляделся. Куда то далеко далеко текла река, сливаясь с безоблачным небом; от нее веяло свежестью и неугасимым покоем. Но где же она, моя утренняя звезда? Вновь исчезла, явившись не мне.

Пройдя по крыше, я перебрался на сосну, а ветка под ногой треснула, и я загремел вниз, на вспаханную клумбу.

Тотчас раздался насмешливый голос:

– Ты чего, как кот, по крышам лазишь? – В тени деревьев на скамеечке сидел Николай и покуривал.

– Да так, тренируюсь. – Я встал, потирая ушибленное место.

Он догадался и хмыкнул. Потом подвинулся.

– Садись, покурим.

– Рыбаки наши уже ушли?

– Давно. Расскажи ка лучше, что у вас там в Москве происходило? Когда парламент брали. – Его теперь интересовала только война, так я понял.

– Из танков стреляли. Кумулятивными снарядами.