– А хорошо бы повторить! – мечтательно произнес первый старик. Наверное, он не стригся лет десять. Но в лице его все равно было что то благородное.

Второй старик пропел:

– «Жизнь невозможно повторить опять!..»

– А попробуем, – сказал я. – Главное, господа генералы, не вешать нос. Только нас здесь в скором времени заметут.

– Пошли в лес, к пруду? – предложил лохматый старик.

– Холодно, – заметил сборщик посуды. – Может, к Клавке, дворничихе?

– Ничего не холодно. Костерок разведем.

– Правильно, – вмешался вдруг незнакомый мужчина в ватнике, с сумкой через плечо. Он, оказывается, давно сидел рядом с нами и прислушивался. – Мой автобус только в пять утра отходит. Возьмите, ребята, и меня с собой. Я в долю войду.

– Никакой доли, – сказал я. – Сегодня мой праздник, я угощаю.

– А что за праздник? – поинтересовался он.

– Праздник Утренней Звезды, – неожиданно для самого себя сказал я. – Мы все встретим и проводим ее. Поэтому идем в лес.

– Тут еще где то моя землячка из Иванова, – сказал ватник. – Давайте и ее захватим!

– Всех возьмем, – пообещал я. Гулять так гулять. Должен же быть хоть один праздник в жизни! Что то слишком часто последнее время мне было плохо.

Я накупил в киосках всего, что только было возможно, пришлось даже воспользоваться сумкой сборщика посуды, выбросив его улов. Нас ожидал шикарный стол (или пень) под звездным небом: шампанское, водка, ликеры, испанское сухое вино, ветчина, маринованные огурцы, шампиньоны в банке, салат из фасоли, исландская сельдь, шпроты, пиво разных сортов, украинское сало, колбаса «докторская» и сухая, грудинка, хлеб черный и белый и даже кубинские сигары. И только один стакан. Но по дороге к лесу сборщик посуды забежал к дворничихе и взял у нее кое что из кухонной утвари. А заодно и ее саму.

Мы разместились в глубине леса возле небольшого пруда, где лежали поваленные деревья. Кто то пошел за хворостом, женщины занялись продуктами и банками. Светила луна, да и звезд в небе было достаточно. А когда загорелся костер, мрак вообще отступил к окружавшим соснам. И самого города вокруг вроде бы тоже не стало. Он, конечно, был, но где то там, за чертой, отделяющей свет от тьмы. Ему было не пробиться сюда, к нам. С его ядовитым жалом, поражающим каждого, кто не принимает его веру.

– Открывайте бутылки, господа бомжи и странники, – скомандовал я. – Пусть каждый пьет и говорит, что хочет.

– Слово нашего Вальсингама будет законом, – торжественно сообщил первый старик.

И пир начался.

Приятные они все оказались люди. Чудаковатые и потрепанные жизнью, испившие ее чашу почти до дна, согнутые в бараний рог, но простые и бесхитростные, как дети. Русский человек до самой старости остается ребенком, которого только и делают, что обманывают всю жизнь. Ну и пусть лгут и предают, если не могут одолеть в открытом поединке. Кишка, значит, тонка. Но почему предают свои же, кому веришь, кого любишь? Почему меня предали Полина и брат? А еще прежде – Аня? И Димыч, и Петр Степанович, и многие другие, кого я считал своими друзьями? Что же за время иуд свалилось на наши головы? Когда же придет Спаситель, чтобы избавить нас от них? Или надо самим браться за метлу?

У меня было много вопросов, а костер мерцал, как глаза моих сотрапезников, веселящихся в нежданно свалившийся на них праздник. Появилась еще какая то заблудившаяся молодая парочка, парень с девушкой, сели на свободные пеньки. Дворничиха Клава затянула старую казацкую песню, а сборщик посуды подхватил, да и остальные тоже.