|
Чтобы сами были целыми и невредимыми. Логика железная. Но кое-что нелогично. Зачем было устраивать операцию против Подполья? Лишний риск, лишняя вероятность спугнуть физиков... Всего пять дней выждать – и бери нас тёпленькими. Вместе с лабораторией. Единственное объяснение – наши назначили Главную Акцию на ближайшее время. Без всяких нуль-генераторов, обычными средствами. И у кого-то из СОКовского начальства не выдержали нервы. Американцы исправляют ошибки тульских подельников? Да, без меня им никак не обойтись... И Алан не сомневается в успехе. Это читалось в его глазах. Это кольнуло меня в конце разговора. В такой ситуации люди цепляются даже за призрачную надежду... Он знал, что по-другому не будет. Он уже написал для меня роль в своей пьесе. Типично американская слабость. Самоуверенность. Я улыбнулась, представив, _какое_ у него будет лицо. Нет, Алан, выход у меня есть... И не тот, который ты заботливо для меня приготовил. Я – спокойна. Нет уже ни страха, ни отчаяния – все перегорело. Лишь пустота... Чёрная пустота внутри. Не думала, что буду так спокойна... Они прощупали, просветили на специальных стендах каждый клочок моей одежды и обуви. Обыскали каждый миллиметр моего тела. Забрали ремень, вытащили шнурки из кроссовок. Даже сделали укол – кажется, вакцина против чего-то. Они очень беспокоятся о моем здоровье. Стекло в камере – бронированное. Нары прочные, намертво привинченные к полу. И за мной постоянно следят через видеоглазок. Но все, что нужно – смочить слюной и отковырнуть кончик ногтя. На правом безымянном пальце. Фальшивый ноготь, поверх настоящего. Пластинка очень тонкого, упругого биопластика с очень острым краем. Им можно разрезать веревку, которой тебя связали. А можно перерезать вены. Лежа на боку, отвернувшись от видеокамеры. Кровь будет стекать, впитываясь в куртку и тюфяк. Её вытечет много, очень много... Прежде чем они спохватятся... Я не подведу тебя, Старик. Вот и пришли. Как быстро... Когда распахнулась дверь камеры и яркий свет из коридора проник внутрь, сначала показалось, будто в углу комок тряпья. Но комок чуть шевельнулся, и я сообразила, что это человек. – Пошла! – толкнул в спину надзиратель. Лязгнул замок. Я спрыгнула со ступенек и замерла. Человек больше не двигался. Тогда я подошла ближе и склонилась над ним. Как раз в этот момент тусклая лампочка под потолком вспыхнула ярче. И я увидела, что на незнакомце живого места нет: через прорехи в изодранной одежде – страшные открытые раны, ожоги... Этого несчастного бросили сюда, чтобы сделать меня посговорчивей. Я прикусила губу в бессильной ненависти. Вряд ли сам Фатеев такой инициативный. Небось прямое указание вежливого американского шефа. Подонки! Что я могу сделать для этого бедняги? Ничего. И целую ночь он будет корчиться в агонии рядом со мной. Назидательный урок для девчонки. – Вы... Вы слышите меня? – тихонько спросила, ещё ниже склоняясь над незнакомцем. И вдруг показалось: он улыбнулся. А потом поняла – не показалось. Я испуганно отпрянула. Они посадили ко мне сумасшедшего. Незнакомец повернул голову. Обнаружилось, что взгляд, направленный на меня, вполне осмыслен. – Здравствуй. – Привет, – машинально отозвалась я. Как будто мы не в камере, а на лавочке, в парке. Чуть было не спросила: «Как себя чувствуешь?» И мелькнула мысль – а если все эти раны – сплошная бутафория? И незнакомец – обычная «наседка» Фатеева? – Не надо бояться, – прошептал он. |
