|
Через тринадцать часов Марино доложил, что резидент насосался наркотиков и валяется в отключке - ну, это было понятно: ротозей полагал, что курносая уже стучит в его окно и ухмыляется Однако же, по мнению Марино, операция была организована чисто, даже мастерски, без упущений: о том, как она развивалась, рассказал ему один из раненых, которому досталось меньше, чем другим (пришлось подкупить полицейских, чтобы проникнуть в больницу). Шустрый Марино успел также побывать в морге, опознал своих и старшего охранника-немца (по фотографии) и клялся, что их побили из каких-то небывалых пушек: входные отверстия - размером с долларовую монету, а выходные - в два кулака. При этом - согласно рассказу раненого - объекты не стреляли в группу Эрви, в их машине были подняты стекла. По голосу Марино было слышно, что он ничего не понимает и сам готов насосаться наркотиков и накрыть голову подушкой… Насчет же беглецов он ничего доложить пока не мог - этого, впрочем, Лентини и не ждал от него так скоро.
Старый гангстер вышагивал по лужайке, круто поворачивая каждые двенадцать шагов. Это заменяло ему бег трусцой. Не в том он возрасте, чтобы бегать, ему стукнуло семьдесят, хотя по лицу и фигуре нельзя было дать больше пятидесяти пяти: высокий, плотный, но не толстый, глаза не потеряли блеска и живости, в волосах почти не видно седины, а усы угольно-черные. В траве, внимательно глядя на хозяина, лежали два ротвейлера - поворачивали за ним массивные головы. - Вам только жрать подавай, бездельники, - проворчал Лентини. В Европе была еще ночь; следующего доклада от Марино можно было ждать лишь через несколько часов - главного доклада: куда утекли два американца, за головы которых Лентини были обещаны такие деньги, которых он сроду не зарабатывал. Впрочем, не только обещаны - он ведь и аванс получил, и позарез не хотелось думать о том, чтобы этот аванс возвращать. И, главное, - в нем сидел страх. «Что же, я не Господь Бог, - подумал он, - а нам, смертным, надлежит страшиться». Старый Лентини был грешник - и знал это, - но греха гордыни за ним не водилось. Он никогда себя не переоценивал. И сейчас он знал, что боится своих мальчиков, тех, что служат ему глазами, ушами и руками. В Нью-Йорке осталась группа Кречета, в Чикаго - группа Мигуна. О чем подумают эти мальчики, когда узнают о побоище? О том, что Папа послал их вожаков на смерть. Их, и еще троих товарищей; Джулио, помощник Мигуна, был настоящий ас. Папа Лентини и помыслить не мог, что его боевики могут восстать против его власти, но понимал, что, потеряв уверенность в его мудрой предусмотрительности, при случае могут и предать. Тем более что им нечем было заняться, некому мстить: в Голландии его люди воевали не с равными себе, не с людьми другого Папы. Против них были их обычные жертвы - законопослушные телята, ничто, живые манекены для стрельбы… Погоди, сказал он себе, этого они не должны знать. Да, так. Прикажу Марино говорить, что наших друзей перестреляла охрана немецкого филиала «Дженерал карз» Да, так! Мальчики будут мстить… насколько я им позволю. Снова поверят в меня и в себя. И - пенсии семьям, жирные пенсии… их я назначу прилюдно, на панихиде, когда привезут тела. Он круто повернулся, пошел к дому; собаки встали и побрели следом. Камердинер открыл заднюю дверь, хозяин кивнул ему и через черную прихожую, кладовую и малую буфетную прошел на кухню - повар по кличке Луковица кинулся навстречу. «Кофе подай…» - проговорил синьор Лентини, уселся за обширный чистый стол и приказал камердинеру: «Ступай наверх». Нет, страх не прошел, когда появилось это решение - насчет мальчиков. Страх стал размытым и всеобъемлющим, как в детстве, когда отец показал ему картинку, на которой страшный, членистый, словно лангуст, дьявол подавал молитвенник святому. |
