Он поставил рюкзак на землю и достал оттуда две майки. Одну бросил Илье, а вторую, стянув безнадежно испорченную маслом, надел на себя.

Ему досталась футболка с надписью «Искусство – дверь в души людей. Международный арт-форум 2016». И как его угораздило прихватить именно эту, самую дурацкую из всех? Дома шкаф для одежды был битком набит майками, которые отец приносил с разных мероприятий, где их выдавали на сувениры. Обычно они были с глупыми надписями вроде этой: даже Паша не решался их надеть, а отец скорее напялил бы костюм с перьями, чем такое.

Илья тоже переоделся и теперь с подозрением себя оглядывал.

– Чего это за мазня?

– Ван Гог, «Звездная ночь», – завистливо сказал Паша. Надо было эту взять себе.

Но Илья своего счастья явно не оценил.

– Так бы и я нарисовать мог, – презрительно фыркнул он. – А эти маляры надутые еще и кучу денег за свою ерунду гребут.

– Ван Гог при жизни ничего не заработал – всего одну картину смог продать. Сошел с ума, отрезал себе ухо и застрелился. И только потом стал известным.

– О, на мне рисунок психа? Круто! – Илья расправил на груди картинку с огромными пушистыми звездами. – Ладно, лопух, пошли. Хочу посмотреть, как ты будешь доски таскать.

* * *

– Я не думал, что так сложно найти работу, – устало пробормотал Паша.

За последний час они, кажется, полгорода обошли. Мужчина разгружал машину. Женщина полола огород. Старушка подметала двор. Все они, услышав предложение помочь за небольшое вознаграждение, шарахались, хмурились и говорили: «Идите отсюда!» Будто их ограбить хотели. Как Паша не уговаривал, ничего не вышло.

Теперь они сидели в парке с турниками, детской площадкой, скрипучими качелями и футбольным полем – просто потому, что идти дальше не было сил. По полю мальчишки гоняли мяч, на скамейках отдыхали родители с малышами, дети постарше играли в куче песка. Помощь здесь явно была никому не нужна.

– Просто таким, как мы, никто не доверяет, – бросил Илья.

– Таким московским?

– Нет. Таким тринадцатилетним.

Взгляд Ильи был намертво прикован к киоску «Блинная». Оттуда пахло так, что хотелось съесть воздух. И Паша сдался: подошел к киоску и купил два блина со сгущенкой – больше его ста пятидесяти рублей ни на что не хватило, даже на воду.

Они прикончили блины в два счета, а Илья еще и тарелку облизал.

– Свинство какое, – хмуро сказал Паша и отставил свою пластиковую тарелку с остатками сгущенки. Съесть ее было нечем.

– А, ты не будешь? – как ни в чем не бывало спросил Илья, схватил его тарелку и вылизал остатки сгущенки.

И вот тогда, сидя с грязными руками на скамейке под каштаном и щурясь от приятной сытости, они поняли: денег больше нет. Это конец. Чувство безнадежности было слегка разбавлено сгущенкой, но все равно дела были хуже некуда.

– Значит, так, – буркнул Илья. – Или ты придумаешь, как нам выкрутиться, или…

– Или что? – Паша сказал бы это с большим вызовом, но от сгущенки его клонило в сон, и получилось вяло.

– Или я тебя побью.

– Не умеешь ты пугать, Соломатин, – лениво сказал Паша, вытащил из рюкзака влажные салфетки и начал оттирать руки. – Хоть бы сказал: «В школе запру тебя после физры в раздевалке и свет выключу, напишу слово „дебил“ на всех твоих учебниках, а еще подсыплю тебе в чай на завтраке дохлого таракана, и ты его проглотишь, прежде чем заметишь».

– Ого, – уважительно кивнул Илья и вытер руки о скамейку.