– Ну, сейчас начнется самобичевание, – резко перебивает Гизи. – Знаю я тебя, насквозь вижу, придумаешь какую нибудь историйку, неблаговидный поступок по отношению ко мне, пустяковый обман, а потом, чтобы замести следы, опять накинешься на меня, мол, я причина всему, путаюсь у тебя под ногами, калечу твою жизнь, взвинчиваю твои нервы… Скажи! – восклицает она с издевкой. – Почему ты не стал артистом? Ты играешь своим голосом не хуже любого шекспировского героя.

– Ты права, – тихо отвечаю я, но голос у меня дрожит. – Ты даже не представляешь, насколько серьезно я говорю о твоей правоте.

Гизи судорожно, нервно смеется.

– Колоссально! Я права! Это что, новая тактика? Таким способом ты надеешься расположить меня к себе, завлечь в свои сети? Старый метод уже не дает нужного эффекта? – В голосе ее звучит мольба. – Посмотри на меня, ведь я стала из за тебя нервнобольной, ты причиняешь мне столько мук, терзаешь меня, убиваешь, а я все терплю и терплю, верю, во всяком случае верила, что ты очень занят на заводе с тех пор, как стал директором, как у вас начались неприятности на производстве…

– Ты права, – повторяю я тихо, все еще надеясь успокоить ее. Но тщетно.

– За что ты поступаешь со мной так? – умоляюще спрашивает она. – У меня такое чувство, будто я в сумасшедшем доме, потому что изо дня в день меня преследуют душевные муки, бесконечные терзания, словно надо мной висит вечное проклятие, и, сколько я ни спрашиваю, почему это так, ответа нет, и я должна жить в полной неопределенности, терзаемая подозрениями… Нет, так жить нельзя. Я не могу больше. – Она молитвенно складывает руки. – Умоляю тебя, давай разойдемся, оставь меня, делай что хочешь, но не создавай мучений для меня и себя. Я не вижу в этом никакого смысла. И для тебя наша совместная жизнь кошмар, а для меня вдвойне… – Рыдая, она падает на подушку.

Я безучастно смотрю на нее. Она права, так дальше продолжаться не может. Я тоже понял это. Давно понял, но не говорил, мы оба молчали. Ждал, что произойдет какое то чудо, или случай, или неизвестно что. А может, ничего не ждал, а погряз по уши в повседневных заботах, как страус, прятал голову, чтобы не видеть приближающуюся беду, а тем временем гнойник назревал, нагнетались новые неурядицы и неприятности, делающие свою разрушительную работу систематически, постоянно, причем всюду, дома тоже…

Мне становится невыносимо, я даже вздрагиваю. Но что бы там ни было…

Гизи сотрясают судорожные рыдания.

Хрустальная пепельница искрится, преломляя свет лампы, бьет мне в глаза, по мозгам, нервам. Я хватаю ее и с силой швыряю в стену.

С грохотом захлопываю за собой дверь. Он слышен во всем доме.

7

Я бегу очертя голову, погружаясь в теплый мрак ночи… Шлагбаум на Шорокшарском шоссе… новые дома… ощущаю мазутный запах воды. Смутно передо мной встает образ тетушки Йолан… дощатый забор… ворота… сворачиваю к лодочной станции. На берегу в небольшом ресторанчике играет музыка, несколько пар танцуют.

Чудесный субботний вечер.

Выхожу на дорожку в скверике, музыка долго провожает меня, добираюсь до кабины. Низенький барьер вокруг терраски, на дверях крохотная задвижка, маленький замок, когда то я все выкрасил в красный цвет, а по фасаду посадил вьюнки. Воздух в домике спертый, распахиваю окно, дверь тоже настежь, разбираю постель, выношу на терраску плетеный камышовый стул и сажусь. Меня обдувает теплый ветерок… С каким наслаждением выпил бы я сейчас кружку пива!

В ресторане официант отказывается обслужить прямо так, стоя, просит сесть за столик.