— Это я могу сказать точно, если… если распилю статуэтку, — и Стейнер невозмутимо скрестил на груди руки.

— Ни в коем случае! — ужаснулся Картрайт. — Ни за что!

— Пожалуй, вы правы, — Стейнер задумчиво потер переносицу, — статуэтка потеряет ценность и… товарный вид, хотя я бы сделал все очень аккуратно. Как ученого…

— Нет! — еще раз решительно воспротивился Картрайт и запричитал: — Я не ученый, мне это незачем. Тайны древних, знаете ли, священны для меня, но иероглифы, иероглифы?

— Клинопись, вы имеете в виду?

— Да! Да! Вы можете попытаться ее прочесть?

— Хм… можно попытаться. — Стейнер скептически прищурился. — Но для этого я должен хотя бы сфотографировать статуэтку в нескольких пропорциях.

— Только по частям. Не надо общих снимков.

— Как вам угодно, — сухо подчеркнул Стейнер.

Картрайт понял эту сухость по-своему и торопливо полез в карман за чековой книжкой. Стейнер брезгливо принял чек и небрежно сунул его в ящик стола, даже не взглянув на выписанную сумму.

— Я очень на вас надеюсь, — поторопился замять неловкость Картрайт. Если потребуются дополнительные расходы, я…

— Да при чем здесь расходы? — сердито оборвал его профессор. — Мне самому интересно. Но результат очень сомнителен. Над клинописью бились и не такие головы. Да что там головы! Самый современный компьютер бессилен. Древние ведь оперировали не буквами и не словами, а абстрактными категориями. Да еще какими! Эх! — Стейнер безнадежно махнул рукой. Забирайте-ка свое сокровище да катитесь спать. Впрочем, думаю, сегодня вам заснуть будет трудно.

Профессор Стейнер в неведении попал в точку — Картрайт забылся только к утру, после очередной дозы барбитуратов. Он боролся с богиней еще неделю. Но статуэтка доконала Картрайта. И он снова предстал пред светлые очи гуру. Но куда девался его цветущий вид?! Похудевший и осунувшийся, с нездоровой синевой под глазами, с дрожащими руками, Картрайт был жалок. А глаза лихорадочно блестели, словно у умалишенного.

Он пал перед учителем ниц и уткнулся лбом в грязные кеды. Но закаленное сердце гуру не ведало жалости, и Картрайту пришлось возлежать довольно долго. Он лежал и благоговейно впитывал дух видавшей виды обувки гуру.

— Встань, — наконец сурово повелел учитель.

Картрайт не шелохнулся.

— Встань, — повторил гуру, но голос его смягчился.

Картрайт поднял мокрое от слез лицо и смиренно сложил на груди руки:

— Гуру! Я слаб! Это выше моих сил. Освободи! — заскулил он.

Гуру молчал, задумчиво дрейфуя взором в пространстве. Тонкие лучики света пробивались сквозь грубую вязь шторы-циновки, и причудливые узоры увивали стены. В углу едко коптил и потрескивал светильник. Неясные тени плясали по лицу гуру.

Картрайт поскулил еще немного и притих. Гуру не торопился нарушать божественную тишину.

— Хорошо, — наконец произнес он, но лицо гуру осталось беспристрастным. — Я предупреждал тебя, что ты пойдешь сам. Я спрашивал: готов ли ты?

Картрайт тихонько всхлипнул в ответ.

— Зачем ты пришел ко мне? Ты, жалкий червь, не вынесший и сотой доли испытания?

— Я больше не хочу, — неожиданно буднично отрезал Картрайт и шмыгнул носом.

Гуру, пораженный не столько ответом, сколько тоном ученика, ощерил черные зубы и издевательски прошелестел:

— Он не хочет…

Судя по всему, гуру смеялся.

— Да ведаешь ли ты, с какими силами затеял игру?

— Не ведаю.