Зажмурив глаза, бандит жмёт на спусковой крючок. Ничего.

Делаю шаг, ещё один. Боль усиливается. Приходится напрягаться, а ещё кружится голова. И тут до бандита доходит, что что-то не так, и он смотрит на пистолет, извлекая и заново досылая в ствол патрон.

Я же, отталкиваясь от земли, практически взлетаю на полметра и устремляюсь к своему противнику.

— Бах! Бах! — звучат выстрелы.

Мне тебя уже не научить уму, но я тебя остановлю. Живот обжигают пули, но я обрушиваюсь на обидчика. Нож-бабочка, которым только детсадовцев пугать… Но я бы и с карандашом в руках справился.

Тонкое лезвие впивается в сонную артерию бандита. Мы заваливаемся на пол. Я откатываюсь чуть в сторону, ударяясь в спинку дивана.

Вижу испуганные, шальные глаза. Бандит пытается прикрыть рукой хлещущую из раны кровь. Бесполезно. Он уже не жилец. Я ещё и горло немного подрезал.

Лежу — сам, скорее всего, умираю — и встречаюсь глазами с этим мальчиком. А что, если бы у него был другой учитель, если бы родители были другими, страна не падала в пропасть? Может быть, и вырос бы из него достойный человек, который ради Родины мог бы и на танк с гранатой пойти?

— Ах, суки! — сказал я, но только уже не им, не тем мальчишкам, которых столкнули на узкую дорожку бандитизма.

Я им прощаю. Они лишь слабые люди, пошедшие за господствующим нынче злом. Твари — это те, кто не смог шальную энергию пацанов настроить на созидание, а направил на разрушение.

Собрав все силы в кулак, я стал подниматься, опираясь на диван. Шкаф был совсем рядом, дверца открыта. Если я умираю, то хочу быть похороненным в кителе капитана Советской Армии. Еще бы вложить туда моё удостоверение Народного учителя Советского Союза…

Делаю шаг. Второй — ноги подкашиваются, и я ударяюсь о добротную югославскую стенку, купленную отцом ещё лет десять назад, за гонорар от очередной книги. Цепляюсь за полки ручки дверец и ящиков, но против воли начинаю сползать вниз.

В ушах стоит звон, да и тишины больше нет — в квартиру врываются люди.

— Василий Осипович, неужели стреляли?.. Сейчас, сейчас… — кричит Петька-сосед.

Славный парень, один из немногих, кто не дал себя увлечь бандитской романтикой. И даже в наше сложное время пошёл учиться на офицера. Вот таким вот ребятам сейчас у виска пальцем крутят. Такое время… Дай Бог, чтобы оно изменилось.

— Пётр, иди сюда… — тихо хриплю я, но он слышит меня.

— Сейчас, — говорит парень, вынимая из руки истекающего кровью бандита пистолет.

— Там деньги в коридоре, в шкафу, в коробке от обуви… В трёх коробках… Возьми себе пять тысяч долларов. Тебе же нужно квартиру для семьи купить. Но поклянись мне, дай слово офицера, что на остальные ребятам… ремонт в школе сделаешь, — я приподнялся на руках, собрав всю волю в кулак. — И скажи им всем — и директору, который навёл на меня бандитов, — что это мы выиграли войну. Мы! Слышишь!

Темнота… Будто бы издали слышится чей-то голос. Не разобрать… Лишь одно слово:

— Самопожертвование… Он им простил…

Глава 2

— Барин… Вот Госпо… нака… ние, — слышал я. — Мон блязир, сыр вур пляю.

Звук словно пробивался через преграду, был глухим, толком не разберешь. Голова болела. Каждое слово, сказанное кем-то рядом, отдавалось резкими ударами, словно гремел Царь-колокол прямо надо мной.

Ну а что я хотел? Те двое ведь не просто обворовать пришли, стреляли. Выжил? И на том спасибо. Остальное нормализуется.

— Да что ж ты, чёрт убитый… Подпил ты, а мне возиться.