|
Кажется, он был убежден в ее невиновности. Я говорил с его матерью. После смерти Юры не осталось никаких неожиданных счетов или крупных денег. Он помогал бескорыстно. Даже продал свою машину. Доказательств невиновности Кричевской ему не требовалось, он ей доверял, и, чтобы спасти, Юра стал разыскивать свидетелей и убеждать их дать на суде нужные показания… Может быть, он надеялся со временем найти настоящие факты: если смерть Завальнюка и не была несчастным случаем, то он, вероятно, надеялся узнать, кто ее «автор». Но времени у Юры уже не осталось. И еще… По просьбе Кричевской Малышев предупредил водителя Леже, Лежнева, об аресте и попросил его скрыться. Это произошло уже после его увольнения. То есть официально он тогда еще находился в отпуске.
Генерал-майор тяжело выдохнул: — О господи. — Кричевская всегда настаивала на политической подоплеке своего дела. Еще когда была задержана во Франции и в Министерстве юстиции решалось дело об ее экстрадиции, Кричевская пыталась представить все как политическую разборку. Юра ездил на ее экстрадицию. Вот так они и познакомились. Судя потому, что о ней рассказывали, Кричевская женщина обаятельная. Не удивлюсь, если она выставила себя жертвой политических интриг, а обвинение в убийстве мужа объяснила борьбой за власть на рынке медиа-услуг. Генерал-майор Полонский уже не слушал Гольцова. Уставившись в одну точку, словно продолжая вчерашний разговор с невидимым собеседником, Полонский пробормотал вслух: — Ты сам убил своего сына! Георгий умолк. — Простите? Генерал-майор очнулся: — Ничего, Гольцов, ничего. Это я не тебе… Ты не знаешь. — Вы про его отца? Полонский запустил в волосы твердую пятерню. — Да, Гольцов, да! Про его отца. Друзья мы были с Андреем. Раньше, лет пятнадцать назад. Потом жизнь развела. Вчера он ко мне приезжал. Я ему говорил, я ему всегда говорил, что зря он так с мальчишкой… Эх, слова даже такого нет! Зря он его, как говорил наш секретарь парткома, «морально растлил». Нельзя лишать человека нравственного стержня. Человек во что-то должен верить. В Бога, в социализм, в человечество, в то, что следующее поколение будет жить при коммунизме или капитализме — один хрен. Но верить. Твердо! Понимаешь? А Малышев только и делал, что эту веру в парне подрывал. Да не просто так, а с издевочкой, с подковыркой, чтоб задеть за живое. Полонский провел ладонью по лицу. С ожесточением добавил: — И вот результат! Вырос человек без морального стержня. Служил абстрактному добру и справедливости. А добро абстрактным быть не может. За абстрактное добро в атаку из окопа никто не поднимется. Надо конкретно: «За Родину, за Сталина!» Строчи, пулеметчик, за синий платочек, — вот что надо, понимаешь ты меня, Георгий? А если нет этого конкретного образа, если с детства тебе в мозги втюхивали, что вокруг все предатели и воры, — то вот и получите результат! Тяжелый кулак Полонского громыхнул по массивному столу так, что задрожал и зазвенел стеклянный колпак настольной лампы. — Согласен с вами, Владимир Сергеевич. Но и Кричевская ему здорово мозги запудрила. Полонский рассеянно кивнул: — Ладно, Георгий. Спасибо за проделанную работу. С его родителями я сам разберусь. Остальные дела Малышева ты проверил, никаких нарушений нет? — Никаких, Владимир Сергеевич. Только в деле Кричевской. — Тогда можешь идти. Георгий помедлил. — Чего тебе еще? — Разве на этом все? Полонский насупил седые брови. — А что еще? — Разве мы это дело так и оставим? — А ты чего добиваешься? Публичного разоблачения? Объявления, что Малышев — преступник? — Да какой же он преступник, Владимир Сергеевич! — горячо воскликнул Георгий. |
