Сегодня все прошло хорошо. Наконец‑то Гарри поговорил с ней о... о том, что его тревожило. Он приоткрыл свою душу, поделился тем, что было у него на уме. После беседы о его будущем рассказе он, казалось, вздохнул с облегчением и выглядел почти счастливым. Бренда даже не могла себе представить, что нужно сделать, чтобы он был вполне счастлив. Он сказал, что у него “забита голова”. Забита чем? Его писательством? Возможно. Но она никогда не видела его совершенно счастливым. Если такое и случалось, то он ничем этого не проявлял...

Она оборвала свои мысли и вновь стала думать о прошедшем дне.

От Кримдона они прошли еще около мили – до более‑менее пустынного участка побережья, где разделись и искупались. Поблизости никого не было, а издали их нижнее белье вполне можно было принять за купальники. Они какое‑то время дурачились и плавали в море, но потом на берегу появился какой‑то старый бродяга, и они решили, что пора двигаться дальше. Торопясь одеться, пока старик не подошел слишком близко, они как могли отжали белье, поскольку им оставалось пройти совсем немного. Автобус, курсировавший в Хартлпуле между старым и новым районами города, довез их до порога трехэтажного дома, построенного в викторианском стиле, в котором Гарри снимал квартиру в мансарде. Бренда приготовила несколько сэндвичей, потом они приняли душ и вновь занялись любовью. Секс доставлял им истинное наслаждение – они еще ощущали запах и привкус морской соли, теплые лучи солнца делали их тела более горячими, и каждый их порыв, любое желание представлялись им совершенно естественными. Летом Гарри особенно нравился Бренде – он избавлялся от своей обычной бледности, а его стройное тело казалось как никогда мускулистым.

Дело было не в том, что в другое время Гарри казался слабаком – он всегда мог постоять за себя и не принадлежал к числу тех, кто легко сносит обиду. Дважды Бренда была свидетельницей его драк с настоящими громилами, и в обоих случаях амбалы терпели поражение и убегали в синяках и ссадинах. Бренда втайне гордилась, что в обоих случаях она была причиной его яростных битв. Гарри равнодушно воспринимал колкости, направленные в его адрес, – он просто не обращал на них внимания, делая вид, что не слышит их, но он не мог стерпеть оскорбительных замечаний в адрес Бренды или обращенных к нему в ее присутствии. В такие минуты он превращался в другого человека, грубого, быстрого, резкого. И все же его искусство самообороны, умение драться иногда приводили ее в недоумение – это было одной из его невероятных способностей, одним из тех даров, которыми он владел в совершенстве.

Точно так же она относилась к его искусству заниматься любовью и к писательскому дару. Бренда рассматривала их именно в таком порядке.

Гарри было шестнадцать лет, когда они впервые занялись любовью, во всяком случае по‑настоящему, но он был готов к этому задолго до того дня. И как она сказала ему на берегу, он очень быстро в совершенстве овладел искусством секса. Неискушенная в таких вопросах, Бренда думала, что есть только один способ занятий любовью, но сексуальный репертуар Гарри оказался поистине неисчерпаемым. Она и в самом деле поначалу была почти уверена, что кто‑то научил его всем этим премудростям. Но в конце концов она отказалась от таких мыслей и пришла к выводу, что Гарри просто не по летам рано развит. По какой‑то необъяснимой причине Гарри от природы был наделен целым рядом умений и навыков – он владел ими, можно сказать, в совершенстве, хотя никто и никогда его не обучал.

А что касается писательской работы...

В один прекрасный день Гарри признался себе, что его английский чрезвычайно плох, из‑за него он едва не лишился возможности учиться в Техническом колледже, когда провалил экзамен по английскому.