|
.. с вашей стороны... как я вам благодарен“, — подвел его к Валентине Михайловне. — Вот это женка моя, — проговорил он, мягко нажимая своею ладонью спину Соломина и как бы надвигая его на Валентину Михайловну, — а вот, моя милая, наш первый здешний механик и фабрикант, Василий... Федосеевич Соломин. — Сипягина приподнялась и, красиво взмахнув снизу вверх своими чудесными ресницами, сперва улыбнулась ему — добродушно, как знакомому; потом протянула ему свою ручку ладонью вверх, прижимая локоток к стану и наклонив головку в сторону ручки... словно просительница. Соломин дал и мужу и жене проделать над ним все ихние штучки, пожал руку и ему и ей — и сел по первому приглашению. Сипягин стал беспокоиться — не нужно ли ему чего? Но Соломин отвечал, что ничего ему не нужно, что он нисколько не устал с дороги и находится в полном его распоряжении. — Так что можно вас попросить пожаловать на фабрику ? — воскликнул Сипягин, как бы совестясь и не смея верить такой большой снисходительности со стороны гостя. — Хоть сейчас, — отвечал Соломин. — Ах, какой же вы обязательный! Прикажете дрожки заложить? Или, может быть, вы желаете пешком... — Да ведь она, чай, недалеко отсюда, ваша фабрика? — С полверсты, не больше! — Так на что же экипаж закладывать? — Ну, так прекрасно. Человек, шляпу мне, палку, поскорее! А ты, хозяюшка, хлопочи, обед нам припасай! — Шляпу! Сипягин волновался гораздо более, чем его гость. Повторив еще раз: „Да что ж это мне шляпу!“, он — сановник! — выскочил вон — совсем как резвый школьник. Пока он разговаривал с Соломиным, Валентина Михайловна посматривала украдкой, но внимательно, на этого „нового молодого“. Он спокойно сидел на кресле, положив обе обнаженные руки себе на колени (он так—таки и не надел перчаток), и спокойно, хотя с любопытством, оглядывал мебель, картины. „Это что такое? — думала она. — Плебей... явный плебей... а как просто себя держит!“ Соломин действительно держал себя очень просто, не так, как иной, который прост—то прост, но с форсом: „Смотри, мол, на меня и понимай, каков я есть!“ — а как человек, у которого и чувства и мысли несложные, хоть и крепкие. Сипягина хотела было заговорить с ним — и, к изумлению своему, не тотчас нашлась. „Господи! — подумала она, — неужели же этот фабричный мне импонирует?“ — Борис Андреич должен быть вам очень благодарен, — промолвила она наконец, — что вы согласились пожертвовать для него частью вашего драгоценного времени . |
