|
— Почему же—с так—с? — проговорил Калломейцев. — Эти два „слово—ер“ должны были служить к тому, чтобы успокоить Сипягина, который очень волновался и даже ерзал на своем стуле. — А потому, что лет через двадцать — тридцать вашей landed gentry и без того не будет. — Но позвольте—с; почему же—с так—с? — Потому что в то время земля будет принадлежать владельцам — без разбора происхождения. — Купцам—с? — Вероятно, большею частью купцам. — Каким это манером? — А таким, что купят они ее — эту самую землю. — У дворян? — У господ дворян. Калломейцев снисходительно осклабился. — Вы, помнится, говорили прежде то же самое о фабриках и заводах, а теперь обо всей земле? — А теперь говорю обо всей земле. — И вы, вероятно, будете этому очень рады? — Нисколько, как я уже вам докладывал; народу от этого легче не будет. Калломейцев чуть—чуть поднял одну руку. — Какая заботливость о народе, подумаешь! — Василий Федорыч! — закричал во всю голову Сипягин. — Вам пива принесли! — Voyons, Simeon! — прибавил он вполголоса. Но Калломейцев не унимался. — Вы, я вижу, — заговорил он опять,обращаясь к Соломину, — не слишком лестного мнения о купцах; но ведь они принадлежат, по происхождению, народу? — Так что же—с? — Я полагал, что все народное или относящееся к народу вы находите прекрасным. — О нет—с! Напрасно вы это полагали. Народ наш во многом можно упрекнуть, хоть он и не всегда виноват бывает. Купец у нас до сих пор хищник; он и своим—то собственным добром владеет, как хищник... Что будешь делать! Тебя грабят... и ты грабишь. А народ... — Народ? — переспросил фистулой Калломейцев. — Народ — соня. — И вы желаете его разбудить? — Это было бы не худо. — Ага! ага! вот как—с... — Позвольте, позвольте, — промолвил повелительно Сипягин. |
