|
Марианна пожала руку Машуриной. — А вы коротко знаете Нежданова? — Я его знаю. Я в Петербурге его видала. Оттого—то я и говорю. Сергей Михайлыч тоже мне сказывал... — Ах, Маркелов! Вы его недавно видели? — Недавно. Теперь он ушел. — Куда? — Куда приказано. Марианна вздохнула. — Ах, госпожа Машурина, я боюсь за него. — Во—первых, что я за госпожа? Эти манеры бросить надо. А во—вторых... вы говорите: „я боюсь“. И это тоже не годится. За себя не будешь бояться — и за других перестанешь. Ни думать о себе, ни бояться за себя — не надо вовсе. Вот что разве... вот что мне приходит в голову: мне, Фекле Машуриной, легко этак говорить. Я дурна собою. А ведь вы... вы красавица. Стало быть, это вам все труднее. (Марианна потупилась и отвернулась.) Мне Сергей Михайлыч говорил... Он знал, что у меня есть письмо к Нежданову... „Не ходи ты на фабрику, — говорил он мне, — не носи письма; оно там все взбудоражит. Оставь! Они там оба счастливы... Так пусть их! Не мешай!“ Я бы рада не мешать... да как быть с письмом? — Надо отдать его непременно, — подхватила Марианна. — Но только какой же он добрый, Сергей Михайлович! Неужели он погибнет, Машурина... или в Сибирь пойдет? — Что ж? Из Сибири—то разве не уходят? А жизнь потерять?! Кому она сладка, кому горька. Его—то жизнь — тоже не рафинад. Машурина снова взглянула на Марианну пристально и пытливо. — А точно, красавица вы, — воскликнула она наконец, — настоящая птичка! Я уж думаю: Алексей не идет... Не отдать ли вам письмо? Чего ждать? — Я ему передам, будьте уверены. Машурина подперла щеку одной рукой и долго, долго молчала. — Скажите, — начала она... — извините меня... вы очень его любите? — Да. Машурина встряхнула своей тяжелой головой. — Ну, а о том и спрашивать нечего — любит ли он вас! Я, однако, уеду, а то запоздаю, пожалуй. Вы ему скажите, что я была здесь... кланялась ему. Скажите: была Машурина. Вы моего имени не забудете? Нет? Машурина. А письмо... Постой, куда же это я его сунула? Машурина встала, отвернулась, делая вид, что шарит у себя в карманах, а между тем быстро поднесла ко рту маленькую свернутую бумажку и проглотила ее. — Ай, батюшки! Вот глупость—то! Неужто ж я его обронила? Обронила и есть. |
