|
— Ничего? — Ничего. — Так—таки решительно ничего? — Решительно ничего. — Так и сказать? — Так и скажите. Машурина подумала и вынула папироску из кармана. — Огня можно? — Вот вам спичка. Машурина закурила свою папироску. — „Они“ другого ждали, — начала она. — Да и кругом — не так, как у вас. Впрочем, это ваше дело. А я к вам ненадолго. Только вот с Неждановым повидаться да письмо передать. — Куда же вы едете? — А далеко отсюда. (Она отправлялась, собственно, в Женеву, но не хотела сказать это Соломину. Она его находила не совсем надежным, да и „чужая“ сидела тут. Машурину, которая едва знала по—немецки, посылали в Женеву для того, чтобы вручить там неизвестному ей лицу половину куска картона с нарисованной виноградной веткой и 279 рублей серебром.) — А Остродумов где? С вами? — Нет. Он тут близко... застрял. Да этот отзовется. Пимен — не пропадет. Беспокоиться нечего. — Вы как сюда приехали? — На телеге... А то как? Дайте—ка еще спичку... Соломин подал ей зажженную спичку... — Василий Федотыч! — прошептал вдруг чей—то голос из—за двери. — Пожалуйте! — Кто там? Чего нужно? — Пожалуйте, — повторил голос внушительно и настойчиво. — Тут пришли чужие работники, чтой—то толкуют; а Павла Егорыча нету. Соломин извинился, встал и вышел. Машурина принялась глядеть на Марианну и глядела долго, так что той неловко стало. — Простите меня, — промолвила она вдруг своим грубым, отрывистым голосом, — я простая, не умею... этак. Не сердитесь; коли хотите — не отвечайте. Вы та девица, что ушла от Сипягиных? Марианна несколько изумилась, однако промолвила: — Я. — С Неждановым? — Ну да. — Позвольте... дайте мне руку. Простите меня, пожалуйста. Вы, стало быть, хорошая, коли он полюбил вас. Марианна пожала руку Машуриной. |
