– Юля, свое настроение ты как можешь описать?

– Да какое, нафиг, настроение?! Меня все достали: мать и соседи-<самки собак>!

– А соседи-то при чем?

– При том, что они уроды! Они же специально, как мимо моей двери проходят, так ржать начинают и меня неудачницей обзывают! А сами-то кто? Нищеброды, блин, голимые!

– Юля, а ты всегда такая худенькая?

– Нет, просто я пока не работаю.

– И что это означает?

– Я не могу есть как следует, пока не работаю. Меня мать обеспечивает, а я не хочу быть ее нахлебницей.

– А как дела со сном?

– Плохо. Я сплю целыми днями, а ночью вообще не сплю.

– Все понятно. А поедем-ка, Юля, в больницу?

– Да ну, вы чего?!

– А чего? Я тебе обещаю, что там твое настроение наладится, тревоги уйдут и пропадут без вести. Вновь будешь цветущей девушкой.

– А вы психиатр, что ли?

– Да, он самый.

– А надолго?

– Юлечка, заранее ничего сказать не могу. Если на поправку быстро пойдешь, то и выпишешься скоро.

– А меня там прямо с дураками что ли положат?

– Нет, Юля, никто тебя к ним не положит.

– Ладно. А можно я матери позвоню и скажу?

– Не можно, а нужно!

Выставил я Юле реакцию на стресс, а также депрессивное расстройство. Спро́сите, где же я его углядел? Да в сведениях, которые она сама о себе сообщила. Точнее, в двух моментах. Первый: завуалированные идеи самообвинения. Юля считает себя недостойной еды, поскольку не работает, и ее содержит мать. Второй: она считает себя неудачницей, вкладывая это убеждение в уста соседей, которые над ней якобы насмехаются. А вот данных за шизофрению не нашел. Не было в ней ни монотонности, ни эмоциональной уплощенности, ни характерных нарушений мышления.

И еще вызов дали: психоз у женщины тридцати девяти лет.

В прихожей нас встретила громкоголосая дама с короткой стрижкой:

– Здрасьте, я ее сестра. У нее опять все плохо. Вон, слышите, как орет?

– Да уж и не захочешь услышишь! А что с ней такое-то?

– Ну что, опять «крыша» протекла! Она уж двенадцать лет на учете, то и дело в дурке лежит.

Больная, худощавая женщина с кучерявыми русыми волосами, увидев нас, села на пол, прислонившись к мебельной стенке и пронзительно закричала:

– Что, демоны, за мной пришли, за моей душой? Зачем ты, <самка собаки> их привела? Ты мать убила, в ад ее бросила!

– Татьяна Григорьевна! Успокойтесь, пожалуйста! Мы не демоны, а всего лишь обычная скорая помощь!

– Аааааа! Господи помоги, пресвятая Богородица спаси меня! Отче наш иже еси на…

– Татьяна Григорьевна, давайте поговорим нормально!

– Отче наш иже еси на небесех, да святится имя твое, да будет воля…

– Помогите, пожалуйста, ее одеть-обуть, – обратился я к сестре больной.

– Уберите от меня свои руки поганые! Пошли вон отсюда, <…>! – на смену молитве пришли такие нецензурные ругательства, которых я, к своему стыду, даже и не знал.

К машине Татьяну Григорьевну мои парни вели с трудом, под уже ставший привычным нецензурный аккомпанемент. А по дороге в больницу, она неоднократно просила их прекратить шуметь в ее голове. В конечном итоге передали мы ее коллегам с дежурным диагнозом «Галлюцинаторно-бредовое расстройство».

Освободились и теперь поедем на боль в груди у женщины семидесяти лет.

Больная, приложив руку к груди, встревоженно рассказала:

– Ой, я даже и не знаю, как вам рассказать… В общем, у меня сердце останавливается, голова кружится и вообще мне очень плохо, очень!

– А болит давно?

– Нет, у меня ничего не болит.