– Пошла отсюда, – с мрачным удовлетворением велел он. Хотел показать: я не с тем связалась. – Не знаю, зачем ты пришла, Джеки, но убирайся.

– Проверь телефон.

– Ты глухая? Вон отсюда, не то застрелю! – Последние слова Коул произнес очень медленно, точно имел дело с дурой. Я не знала, блефует он или нет. Пистолет слегка подрагивал, но вблизи Коул запросто мог попасть, особо не прицеливаясь.

Да и какая разница?

– Стреляй. Мне плевать, Коул. Не понял? Ты все у меня отнял. Стреляй, потом объяснишь все полиции.

– Я ничего объяснять не обязан! В квартиру вломились посреди ночи, имею полное право…

– Во-первых, – перебила я, загибая палец, – очень сомневаюсь, что у тебя есть разрешение на пистолет. Во-вторых, проверь телефон, а то в твоей версии нестыковочка выйдет.

– Ничего я проверять не буду! – процедил Коул, но его взгляд невольно метнулся к телефону на тумбочке. Глаза распахнулись от удивления: на экране то и дело мелькали уведомления. Упоминание в «Твиттере». Еще одно. Звонок в «Дискорде». Отметка в «Инстаграме». Упоминание в «Твиттере». Счетчик уже показывал «99+», а любому человеку в соцсетях известно: это означает, что случилось хорошее… или очень-очень плохое.

Коул понял, какой у него вариант, даже не разблокировав экран. Он затряс головой, лицо его посерело.

– Нет, нет, нет… Джеки, что ты натворила?!

– Проверь телефон, – в четвертый раз попросила я, уже тише. Теперь Коул положил пистолет и послушался.

Он ахнул, словно от пощечины, и поднял на меня лицо цвета обезжиренного молока: белое, с голубоватым в свете экрана оттенком.

– Что ты натворила, тварь тупая? – Голос Коула сорвался. – Не поняла еще? Нас обоих убьют!

– Не понял еще? – Я оперлась руками о постель, словно хотела поделиться с ним тайной, хотя, по правде говоря, не могла стоять прямо. – Мне. Плевать.

– Чего ты от меня хочешь? – Коул взбешенно протиснулся мимо и рылся в ящике голый. Натянул джинсы и продолжил: – Чего? Смерти моей?

– Плевать мне на тебя. Все, чего я хотела, осталось в прошлом. Ты ничего не исправишь. Не вернешь Гейба. Только скажи мне все в лицо. Попроси прощения.

– Хорошо, прости! – выплюнул он эти слова, будто отраву. Поднял пистолет с подушки и засунул за пояс джинсов. – Прости за смерть Гейба. – Он натянул футболку с такой яростью, что ворот затрещал. – Прости, что он рылся в файлах, которые никто не просил проверять, и обнаружил уязвимости, о которых ему знать не положено. Прости, что он меня не послушал, когда сказал: сам разберусь. Прости, что он был полоумным святошей, который в жизни не поступал разумно и не затыкался, даже если предлагали денег. Я ничего не мог поделать: если бы устранил уязвимость, он все равно рассказал бы «Церберу», и нас прикончили бы. Я не мог спасти нас обоих, и да, выбрал себя! Знаю, какой я после этого друг, но я его не убивал! Ясно, Джеки? Хватит сваливать вину на меня!

– Так скажи, Коул, – увещевала я, как могла, – если не ты его убил, то кто? На кого ты работаешь?

– Не знаю! – Со слезами выкрикнул он, вытаскивая из шкафа ноутбук и пачку наличных. – Пришли, когда я только устроился в «Цербер», работал над какой-то туфтой, которую в итоге не выпустили, а они мне сказали, что из правительства, навешали мне лапши о долге перед страной, вознаграждении за труды. Поначалу просили о мелочах, более-менее в рамках обязанностей, а потом…

– Обратились насчет Watchdog и Puppydog, а ты уже не мог отказать, – изображала сочувствие я, лишь бы продолжал.