И, голову вздымая выше,

         Не то за рощей – за холмом

         Я снова чью-то песню слышу

         Про отчий край и отчий дом.

         И золотеющая осень,

         В березах убавляя сок,

         За всех, кого любил и бросил,

         Листвою плачет на песок.

         Я знаю, знаю. Скоро, скоро

         Ни по моей, ни чьей вине

         Под низким траурным забором

         Лежать придется так же мне.

         Погаснет ласковое пламя,

         И сердце превратится в прах.

         Друзья поставят серый камень

         С веселой надписью в стихах.

         Но, погребальной грусти внемля,

         Я для себя сложил бы так:

         Любил он родину и землю,

         Как любит пьяница кабак.

[1925]

* * *

         Над окошком месяц. Под окошком ветер.

         Облетевший тополь серебрист и светел.

         Дальний плач тальянки, голос одинокий —

         И такой родимый, и такой далекий.

         Плачет и смеется песня лиховая.

         Где ты, моя липа? Липа вековая?

         Я и сам когда-то в праздник спозаранку

         Выходил к любимой, развернув тальянку.

         А теперь я милой ничего не значу.

         Под чужую песню и смеюсь и плачу.

[1925]

* * *

         Жизнь – обман с чарующей тоскою,

         Оттого так и сильна она,

         Что своею грубою рукою

         Роковые пишет письмена.

         Я всегда, когда глаза закрою,

         Говорю: «Лишь сердце потревожь,

         Жизнь – обман, но и она порою

         Украшает радостями ложь.

         Обратись лицом к седому небу,

         По луне гадая о судьбе,

         Успокойся, смертный, и не требуй

         Правды той, что не нужна тебе».