– В таком случае, для протокола. Портрет Криса Харта. Эмили удалось ухватить выражение лица натурщика, равно как и реалистично передать черты его лица. Откровенно говоря, работы Эмили всегда мне немного напоминали Мэри Кассат.

– Сейчас я недопонял. Кто такая Мэри Кассат? – решил уточнить Джордан.

– Известная американская художница‑импрессионист девятнадцатого века. Она часто использовала в качестве сюжетов для своих картин матерей и детей. Эмили поступала так же и частенько демонстрировала такое же, как и Кассат, внимание к деталям и передаче эмоций.

– Благодарю вас, – произнес Джордан. – Следовательно, талант Эмили развивался от года к году?

– По правде говоря, да. Даже в начальных ее работах был виден немалый потенциал. А примерно с десятого по двенадцатый классы я стала замечать, что она не просто передает свое впечатление о предмете, а пытается раскрыть на картине его истинную суть. Такое редко встретишь у художника‑любителя, мистер Макфи. Это некое мерило изысканности.

– Вы заметили какие‑либо изменения в манере письма Эмили?

– Откровенно признаться, да. Осенью она работала над картиной, которая коренным образом отличалась от ее обычных работ и по‑настоящему меня удивила.

Джордан достал последнюю картину, которая была включена в дело в качестве улики. Череп произвольной формы, с грозовыми тучами вместо глазниц и вывалившимся языком. Присяжные уставились на картину. Одна женщина прикрыла ладонью рот и прошептала: «Боже!»

– Именно так я и подумала, – кивнула в сторону присяжной Ким Кенли. – Как видите, здесь реализмом уже и не пахнет. Настоящий сюр.

– Сюр? – повторил Джордан. – Не могли бы вы объяснить значение этого слова?

– Все видели картины в стиле сюрреализма. Дали, Магритт… – Заметив непонимающий взгляд Джордана, она вздохнула. – Дали. Художник, который написал мягкие часы.

– Понятно.

Он быстрым взглядом окинул присяжных. Как и любая группа людей, выбранная наугад в округе Графтон, они представляли собой единство противоположностей. Профессор экономики из Дартмута сидел рядом с мужчиной, который (Джордан готов был поспорить) никогда не покидал свою ферму в Оксфорде. Профессор из Дартмута явно скучал – по‑видимому, изначально знал, кто такой Дали. Фермер что‑то записывал в своем блокноте.

– Мисс Кенли, когда Эмили это нарисовала?

– Она начала в конце сентября. Работа еще не было закончена, когда она… умерла.

– Не закончена. Но она подписана.

– Да – Учительница живописи нахмурилась. – И название есть. По всей видимости, Эмили считала, что вот‑вот ее закончит.

– Вы не могли бы сказать, как Эмили назвала картину?

Длинный красный ноготь Ким Кенли навис над линией черепа, опустился к широкому языку, проглядывающим в глазницах облакам и указал на слово рядом с подписью автора.

– Вот название, – сказала она. – «Автопортрет».

Минуту Барри Делани, подперев кулаком подбородок, пристально разглядывала картину. Потом вздохнула и встала.

– Я не очень‑то понимаю, что тут нарисовано, – призналась она Ким Кенли. – А вы?

– Я не специалист… – начала Ким.

– Нет? – вмешалась Барри. – Но остальные уверены, что защита нашла настоящего специалиста. Интересно, вы как учитель Эмили задавали ей вопрос, почему она нарисовала такую… тревожную картину?

– Я отметила, что эта работа в корне отличается от ее обычных картин. Эмили ответила, что тогда ей хотелось изобразить именно это.