— Наконец-то возьмутся за школу-интернат, — заметил по поводу «топографов» Лукьяныч. — Оно бы хорошо.

Пенсионеру, бывшему бухгалтеру совхоза, живущему уже несколько лет бобылем, Лукьянычу изрядно надоело однообразие его теперешней жизни, и он жаждал вокруг себя движения, многолюдия, даже шума. Его постоялец, приехавший на пару недель из Москвы, чтобы «подлечить нервы», был настроен иначе. Он мрачно наблюдал за работавшими.

— Это еще бабушка надвое сказала.

— Детям будет неплохо, — продолжал Лукьяныч, — речка рядом, лес тоже, земляника, грибы… Только дорогу подремонтировать. Интернату законно автобус положен и полуторка. Учителя бы в деревне молоко покупали, яйца. На два месяца и мне, пенсионеру, пойти в интернат работать…

Лукьяныч оглядел стены своего запущенного дома. Отсутствие хозяйки чувствовалось здесь в каждом углу: полы давно уже не подметались, со стен свешивались почерневшие провода, а стоявшая у окна металлическая кровать с панцирной сеткой была прикрыта фланелевым одеяльцем.

— Да, — пробурчал постоялец. Он с самого начала поразил Лукьяныча своей угрюмой непритязательностью, отсутствием даже малейшего намека на багаж и сменное белье («Нервы есть нервы!» — вздыхал Лукьяныч). — Сейчас здесь будет дело!

С Новожиловым действительно было не все в порядке. Не в меру вспыльчивый, завистливый и недалекий, он словно жил в особом мирке, заполненном до краев подозрительностью, опасениями, постоянными личными счетами с сообщниками и какой-то дремучей неосведомленностью обо всем, что происходит вне его узких повседневных забот и интересов. Поэтому даже в делах простых и понятных Новожилов постоянно попадал впросак, отчего его обычная неуравновешенность с годами становилась все заметнее для окружающих и принимала характер заболевания. Дерзкое ограбление, которое стоило жизни сторожу ювелирного магазина и за которое Новожилова теперь разыскивали, было, по существу, задумано другими, а Новожилов оказался втянутым в число участников, причем на роль главного исполнителя. И вот, вынужденный скрываться в глуши, не получая ни от кого ни помощи, ни вестей, он проклинал и воров и милицию, а больше всего ту цепь неблагоприятных для него обстоятельств, которые приковывали его теперь к окну дома Лукьяныча и заставляли сжимать в руке старый и весьма ненадежный в этой ситуации «дамский» пистолет.

За свою неспокойную, швырявшую его как щепку из стороны в сторону жизнь Новожилов не раз сталкивался с геологами, и геофизиками, и топографами. И все же, наблюдая за «работягами», возившимися у теодолита, он так и не мог понять, кто перед ним, и, повинуясь одному инстинкту самосохранения, заранее решил, что перед ним именно те люди, встреча с которыми не сулит ему ничего хорошего.

— Сколько детей могут поместить в школу-интернат? — спросил Лукьяныч. — Человек триста? Пятьсот?

— Интернат! Разуй глаза! Здесь сейчас такой интернат начнется, только держись!

Лукьяныч недоуменно посмотрел на своего обычно сдержанного постояльца и ничего не сказал. Новожилов быстро прошел во вторую комнату, где жил сам Лукьяныч. Отсюда к лесу выходили три окна, и дорога была недлинной, но между домом и лесом у машины прилег с газеткой парень в светлой куртке. Он, безусловно, сразу заметил бы Новожилова, если бы тот попытался вылезть из окна. А к крыльцу было обращено лицо второго парня, переносившего рейку. Нет, бежать из дома невозможно.

Теперь Новожилов уже ни на секунду не мог обрести способность трезво осмысливать происходящее. Он чувствовал себя как на иголках, одно предположение сразу сменялось другим, противоположным, и на несколько секунд каждое из них поочередно казалось ему правильным и единственно верным.