|
Снилась ему широкая арена искусства: академия или консерватория, любил он воображать себя тружеником искусства. Ему рисовалась темная, запыленная мастерская, с завешенным светом, с кусками мрамора, с начатыми картинами, с манекеном, – и сам он, в изящной блузе, с длинными волосами, с негой и счастьем смотрит на свое произведение: под кистью у него рождается чья-то голова. Она еще неодушевлена, в глазах нет жизни, огня. Но вот он посадит в них две магические точки, проведет два таких-то резких штриха, и вдруг голова ожила, заговорила, она смотрит так открыто, в ней горят мысль, чувство, красота… В комнату заглядывают робко посетители, шепчутся… Наконец вот выставка. Он из угла смотрит на свою картину, но ее не видать, перед ней толпа, там произносят его имя. Кто-то изменил ему, назвал его, и толпа от картины обратилась к нему. Он сконфузился и очнулся. Он подал просьбу к переводу в статскую службу и был посажен к Аянову в стол. Но чита-тель уже знает, что и статская служба удалась ему не лучше военной. Он оставил ее и стал хо-дить в академию. Он робко пришел туда и осмотрелся кругом. Все сидят молча и рисуют с бюстов. Он начал тоже рисовать, но через два часа ушел и стал рисовать с бюста дома. Но дома то сигару закурит, то сядет с ногами на диван, почитает или замечтается, и в голо-ве раздадутся звуки. Он за фортепиано – и забудется. Недели через три он опять пошел в академию: там опять все молчат и рисуют с бюстов. Он кое с кем из товарищей познакомился, зазвал к себе и показал свою работу. – У вас есть талант, где вы учились? – сказали ему,только… вон эта рука длинна… да и спина не так… рисунок не верен! Между тем затеяли пирушку, пригласили Райского, и он слышал одно: то о колорите, то о бюстах, о руках, о ногах, о «правде» в искусстве, об академии, а в перспективе – Дюссельдорф, Париж, Рим. Отмеривали при нем года своей практики, ученичества, или «мученичества», при-бавлял Райский. Семь, восемь лет – страшные цифры. И все уже взрослые. Он не ходил месяцев шесть, потом пошел, и те же самые товарищи рисовали… с бюстов. Он взглянул в другой класс: там стоял натурщик, и толпа молча рисовала с натуры торс. Райский иришел через месяц – и то же углубление в торс и в свой рисунок. То же молча-ние, то же напряженное внимание. Он пошел в мастерскую профессора и увидел снившуюся ему картину: запыленную комна-ту, завешенный свет, картины, маски, руки, ноги, манекен… все. Только художник представился ему не в изящной блузе, а в испачканном пальто, не с длинными волосами, а гладко остриженный; не нега у него на лице, а мука внутренней работы и беспокойство, усталость. Он вперяет мучительный взгляд в свою картину, то подходит к ней, то отойдет от нее, задумывается… Потом вдруг опять, как будто утонет, замрет, онемеет, только глаза блестят, да рука, как бешеная, стирает, заглаживает прежнее и торопится бросать новую, только что пойманную, вы-мученную черту, как будто боясь, что она забудется… Робко ушел к себе Райский, натянул на рамку холст и начал чертить мелом. Три дня чертил он, стирал, опять чертил и, бросив бюсты, рисунки, взял кисть. Три полотна переменил он и на четвертом нарисовал ту голову, которая снилась ему, голо-ву Гектора и лицо Андромахи и ребенка. Но рук не доделал: «Это последнее дело, руки!» – ду-мал он. Костюмы выбросал наобум, кое-как, что наскоро прочел у Гомера: других источников под рукой не было, а где их искать и скоро ли найдешь? Полгода он писал картину. Лица Гектора и Андромахи поглотили все его творчество, ак-сессуарами он не занимался: «Это после, когда-нибудь». Ребенка нарисовал тоже кое-как, и то нарисовал потому, что без него не верна была бы сцена прощания. Он хотел показать картину товарищам, но они сами красками еще не писали, а все копиро-вали с бюстов, нужды нет, что у самих бороды поросли. |
