Димка решил ничего не говорить про деда, про голос на поляне – ну их. Решит еще, что ему голову напекло. Нашел – и точка. Лена восхитилась подарку, повертела в руках, но открывать не стала. Сказала, потом. Нести шкатулку пришлось в рюкзаке Димки: очень уж тяжелая. Зато дорога нашлась мгновенно, влево и вдоль опушки, как и сказал голос. Минут десять шли, завернули направо и – вот уже и турбаза виднеется, река перед ней, мостки для купания, ряд одинаковых – синих с серым – лодок. Димка оглянулся, но никакой опушки за спиной не было. Луг, за ним ряд домиков ближайшей деревеньки, антенны торчат над крышами, ветер доносит далекий лай собак.

– А где?.. – спросил он было, но махнул рукой. А нигде. Ясно же, что не вернешься в такие места. Это как медуза – раз, и растаяла на солнце. Остается только вспоминать.

После ужина Лена раскрыла блокнот, в котором делала наброски. Не блокнот даже, а целый альбом, листы большие, она его и в лес поэтому не взяла. Поставила перед собой шкатулку, чтобы нарисовать, откинула крышку и замерла. Димка потрясенно присел рядом, приоткрыв рот. Собирался обнять любимую, да так и замер: в воздухе зазвенела нота, потом вторая, дальше музыка полилась потоком, совершенно незнакомая, нездешняя. Вступили голоса, перед которыми меркли лучшие оперные звезды.

Язык, на котором звучала песня, длинная, бесконечная, был напрочь незнаком Димке и Лене. Да что им! На всей Земле не нашлось бы его знатоков вовсе.

Лена, словно под гипнозом, подтянула к себе альбом, не отрывая взгляда от шкатулки, схватила цветные карандаши и уверенными четкими движениями начала набрасывать картину. А музыка все лилась и лилась, заполняя крохотную комнатку, но неслышимая даже для соседей.

А на альбомном листе оживал лес, напоенный солнцем, зелень и мед, даже запах нагретой коры, казалось, витал над бумагой. И – на переднем плане – виднелись две фигуры. Слишком тонкие и изящные, чтобы быть людьми, со слишком точеными чертами лиц. Неземные. Нездешние. Длинные волосы падали на плечи, темные у одного, светлые у другой – почему–то ясно было, что это мужчина и женщина.

– Кто это? – шепотом спросил Димка.

– Те, кто поет, – так же тихо ответила Лена, не отрываясь от рисунка, внося легкие штрихи карандашом, под которым все оживало. – Это эльфы, любимый.

Эстафета

С площади, куда выходило узкое окно кельи, тянуло гарью. Привычные запахи для того, кто живет над местом сожжения еретиков: паленое мясо, удушливая пелена превращенных в уголь костей и сгоревшее дерево. Но сегодня ко всему этому примешивалось и еще одно, хуже серы, горькое нечто. Это сгорела наконец шутовская и жуткая одежда еретика, неуместно яркая, сработанная явно в самых глубинах ада из неведомого сорта кожи.

Брат Мартин потянул носом воздух и перекрестился.

Пламя свечи, стоящей на плохо сколоченном скрипучем столе, дрогнуло, словно и ему не понравилась принесенная ветерком с эшафота дьявольская нечисть.

– Во имя Отца, Сына и Святого Духа, аминь! – привычно сказал монах. Но легче почему-то не стало. Молитва, всегда направлявшая его мысли и само бытие в нужную сторону, не работала. И он, брат Мартин, прекрасно знал, что тому виной. Дотянулся, взял странный предмет, непрерывно крестя его пальцами свободной руки и поднес под самую свечу, близоруко прищурившись и наклонив голову, чтобы лучше видеть.

Вещь была не просто странной – она вселяла ужас. Узкий, не шире подошвы девичьего сапожка, и длиной в ладонь монаха предмет был черным, матовым, по нему гуляли отблески язычка пламени. Не металл, не кость, не камень. Неизвестно что. Настоятель потому и передал эту нечистую штуковину Мартину во время казни, чтобы тот разобрался, с Божьей помощью.