Все-таки шестнадцатый век, просвещенное время!

– Раковина моллюска? Тоже нет. Где характерный блеск, где зубцы и изгибы? Не понимаю, – бормотал монах, крутя загадочную вещь в руке. Одна широкая плостость совершенно ровная, без всяких знаков, на второй – немного вдавленное овальное пятно размером аккурат с фалангу большого пальца. Грани узкие, изумительно ровные, неподвластно такое качество человеческому искусству.

Дьявольщина, не к ночи будь сказано!

– Прижми палец к пятну, – будто сказал кто-то монаху, хотя тот мог бы поклясться на Писании, что в келье не прозвучало ни звука. С грохотом роняя табурет на каменный пол, брат Мартин вскочил из-за стола, в ужасе бросил демоническое искушение на стол, повернулся и рухнул на колени у резного деревянного креста на стене, молитвенно сложив руки. Потекла латынь, перемежаемая всхлипами перепуганного человечка в грязной коричневой рясе, подпоясанной простой грубой веревкой.

Не помогла и эта молитва: искушение любопытством было сильнее. Брат Мартин сдался ближе к утру, когда и последние угли костра под окном давно прогорели, и небо, до того налитое темной глубиной, посерело и выцвело. Он приложил палец к странному углублению и исчез с негромким хлопком.

Будь при этом свидетели, они бы поклялись, что запахло серой. Но их не было.

«Пока мало информации. Стандартный набор человеческих качеств. Невежество. Любопытство. Страх. Требуется продолжение эксперимента».

Брат Мартин пришел в себя сидящим на грязной мостовой. Сперва он хотел отбросить жуткий черный предмет в сторону, в лужу, а лучше разбить его о брусчатку. Но не успел.

– Чего расселся? – грубо пнул его в бок кто-то. – На дилижанс опоздал?

Подняв голову, монах понял, что окружен ватагой явных разбойников и душегубов. К подобным людям он не привык, все же монастырь неплохо защищал от столкновения с человеческой скверной. Да и речь их была понятна с трудом.

– Католик, что ли? – задал второй вопрос грубиян, наклонился и вырвал из руки бесовскую вещь. – Ребята, натуральный католик! Гаси папского ублюдка.

Второй пинок повалил брата Мартина на мостовую, он больно ударился головой. На тонзуру плеснуло грязной водой из лужи, но это была первая и меньшая из проблем: сразу двое разбойников ударили сапогами, один угодил в грудь, а второй пнул в подбородок, да так что своротил челюсть набок.

– Во имя Отца… – шепнул монах. Сознание гасло, не было даже боли, только одна мысль сопровождала его скорую смерть – проклятый Богом предмет убил его. Не люди.

– Бежим, Рыба! – через несколько минут хрипло сказал один из душегубов главарю. – Место людное, фараоны не спят.

Изувеченный монах уже остывал в луже крови, смешанной с грязной водой. Его тело стало еще более жалким, чем при жизни: нелепо вывернутая рука торчала вбок, растопырив пальцы, словно просила: «Отдай!». Но, конечно, без всякого толка.

Рыба достал непонятную черную штуковину уже в притоне, когда Джеральдина пошла на кухню, чтобы принести обед. Сперва налил полстакана джина, выпил залпом, а потом и достал. Мысли его были просты. Добычу надо продать, не зря же этот смешной монашек таскал камень с собой. Красивая игрушка, ничуть не похожая на эти их церковные предметы.

А что, если палец – вот сюда, а? Так и просится.

Джеральдина уронила тарелки на пороге, увидев, как Рыба – ну да, грубоватый и шумный человек, но какой-никакой муж – с негромким хлопком исчезает из-за стола, даже не допив джин. Последнее почему-то убедило ее, что случилась настоящая беда.

«Пока на уровне статистической погрешности. Глупость. Жестокость.