Последнее слово она даже не выкрикнула – выдохнула на пределе, разрывая легкие.

Вита резко согнулась, словно ее ударили в живот. Вздрогнула, едва не упав. После этого только стонала, словно ни слов не было, ни сил эти слова зачем-то произносить вслух.

– Лева, выключай это все! Выключай к чертовой матери, говнюк! – заорал Капитан. Иллюзия другой жизни от искина оказалась слишком неожиданной. О чем там думают эти долбаные руухе… О чем думала команда земных психологов, если допустила, что такое может случиться.

– Принято, Капитан, – откликнулся баритон. – А что не так?

Рубка приобрела прежний вид, ни следа от иллюзорного пространства, фонаря, стола и посуды. Чистый дизайн руухе, похожий на кошмары сюрреалиста.

– Зачем ты это нам показал? – взревел Капитан, вскакивая с места и бросаясь к Пилоту: тот грузно осел на кресле, откинув голову назад. На висках вздулись вены, из прикушенной губы вниз стекала струйка крови. – На хрена нам это?!

Вита наконец выпрямилась. Сделала несколько шагов походкой деревянной куклы, опустив руки, потом снова согнулась. Ее резко вырвало на пол, который моментально втягивал в себя остатки пищи и желчь.

Лева задумчиво помычал, будто подыскивая слова. Потом заговорил:

– Вы же спросили, что было бы, если б не руухе? Вот я и послушался. Думал, вам понравится. Пилот, правда, до две тысячи пятого не дожил, вертолет сбили в нулевом. А так все вполне достоверно. Биолога спасли, три ножевых, но… А вас, шеф, выпустили досрочно. За ударный труд.

– И на кой черт нам твоя достоверность?!

Вита с трудом вытерла запачканный рот, пошатнулась и осела на пол: кульком, будто из марионетки резко выдернули все ее направляющие. Покрытие приподнялось, пошло буграми, наспех сооружая поддержку для ее ослабевшего тела. Биолог откинулась на эти выросты и замерла.

– Вы же должны знать, что жизнь удалась, – ответил искин. – Такие подарки иногда надо делать каждому, так велели создатели, а руухе не могут ошибаться. Шампанское и мясо я припрятал, если что. Не переживайте.

В рубке вновь возникла голограмма елки, на этот раз она медленно вращалась вокруг своей оси, бросая блики света от гирлянд, качающихся шаров и еле слышно шуршащей мишуры на лица людей.

Авангарда человечества, которое даже не знает, каким мог быть иной путь.

Под водой

– Кобелино, кобелино, есть одна награда – смерть! – на последнем слове голос соседки срывается в хриплый хохот. Невнятно гудит задетая ее телом труба, похотливо бормочет Муравьед. Пугачева в своем замке должна вздрогнуть и крепче обнять муляж Галкина, чтоб отпустило.

Ровное журчание душа скрывает дальнейшие слова, шорохи, движения. Вода смывает соседское соитие в канализацию и дальше, дальше. Туда, где в осклизлых трубах под нашим домом, под детской площадкой, под гаражами, пугая червей, проносится усталым поездом метро в никуда: …ерть, …ерть…

А я смотрю в зеркало над старым умывальником.

Прыщи на лбу давно уже не подростковые, просто прыщи. Русые до белесого волосы по плечи. Никакой помады – я и так редко ее достаю, а уж в ванную – зачем? И глаза… Ох, уж эти серые утиные глазки. Тьфу!

Меня зовут Анфиса. Печаль эта со мной уже тридцать три года. И я стою перед зеркалом, слушаю соседей сверху и вздрагиваю, зябко поводя плечами.

По странному капризу строителей вентиляция доносит по вертикали санузлов почти все звуки громче шепота. Этажа на три в обе стороны, затухая. Поэтому я не пою в ванной, мне стыдно. Только чищу зубы, сплевывая на покрытый трещинками фаянс, придерживаю на груди норовящий соскользнуть халат и слушаю чужую жизнь.