– Анечка… – задыхаясь, зовет мать. Встать она не может, только повышает голос.

Я открываю тугой кран и смываю белые с красными нитками крови разводы с умывальника. Прах к праху, пусть вода унесет и это.

Ненависть. Меня ведет за руку ненависть ко всем этим людям вокруг. К самой себе, не давая даже зайти к зубному. Впрочем, я вру – на платную клинику просто нет денег, а в районную поликлинику – страшно.

Вообще без зубов оставят.

– Что, мать?

Я зову ее так уже год после инсульта. Не мама, не мамочка, не… Все эти слова в прошлом, до ненависти. И до ее инсульта, превратившего человека в парализованную наполовину опухшую куклу.

– Принеси воды, Анечка.

И здесь вода. Повсюду одна вода… Не оборачиваясь, толкаю задницей дверь ванной, она бьется о косяк и со скрипом приоткрывается заново: защелка давно сломана. Новая ручка? Не смешите меня. У нас на лекарства с трудом хватает. Пенсия двенадцать, моя зарплата – двадцать три. На руки. Чистыми. Иногда я запираюсь в ванной и беззвучно плачу.

– Да, мать.

Мне пора бежать на работу, но я стою и смотрю, как она держит неловкой правой рукой стакан, проливает на себя воду. Полуприкрытый глаз дробится гранями и кажется жутковатым размытым пятном. В комнате воняет больницей, мочой и неуверенной смертью.

Мать почти роняет пустой стакан. Я иду на кухню, наливаю ей воду, со стуком ставлю на тумбочку, придвигаю ближе домашний телефон.

– Звони Сергевне, если что. Ей два этажа вверх, а мне полчаса езды. И полчаса обратно, не забудь. И с работы выпрут за отсутствие, я и так…

Она поджимает губы. Парализованная половина лица остается застывшей маской, поэтому кажется, что мать ухмыляется.

– Беги, Анечка, – невнятно говорит она и сжимает здоровой рукой одеяло в комок.

Одеваюсь по-солдатски, минуты за две, стараясь не оборачиваться. Не видеть ее за приоткрытой дверцей шкафа. Я опаздываю, шеф снова скажет, что таких работниц, как я, на порог бы…

Уже на лестнице сталкиваюсь с Муравьедом: плюгавый мужичок, с плешью и редкими зубами, мразь. Но Натаху ебет исправно, тут ничего не скажешь, то-то она напевает.

– А что, Анфиска, не завалиться ли нам вечерком в кафетерий?

Мне хочется ударить его. По-мужски, кулаком в зубы, чтобы стереть похотливую улыбочку. Чтобы не смотрел так сально, скот, хуй еще от жены не просох, а туда же – в кафе-е-терий… Гнида.

– Пошел бы ты в жопу!

Он не обижается, скалится и норовит схватить меня за задницу.

– А что? Могу и в жопу. У нас слесарь один в сервисе только туда бабу свою и пользует. Красота, говорит, тверденько все, а то пизденка расшатанная.

И улыбается. Эта тварь улыбается.

Я понимаю, что бить его уже не хочется. А вот заблевать ему потертую куртку, чтобы он охуел и отстал – да. Уворачиваюсь от растопыренной пятерни и сбегаю вниз по стертым ступенькам. Мелкая ересь дождя, запах ноября. Детская площадка. Проход между гаражей. Лужи. Короткий огрызок улицы, угол, остановка автобуса. Лезу в сумочку за мелочью и понимаю, что телефон забыла на зарядке. Мать теперь не дозвонится, как ни старайся. Мне почему-то становится тепло и спокойно. День без идиотских вопросов хотя бы от нее.

…есть одна награда – смех…

В автобусе холодно и душно. Странное сочетание, но так бывает. Негромкое радио, привычные остановки. Люди заходят и выходят, дождь за окнами превращается в мерзкую липкую пелену. А ведь придется выйти, окунуться в нее с головой.

Пункт выдачи. Глупее работать только в пункте приема, это еще одна ступень вниз, на самое дно, где медленно гуляют призраки таджикских дворников. Выдачи. Само слово сродни вою и плачу.

Я опаздываю на три минуты, скользнув за спинами первых клиентов в сторону двери в подсобку.