– Да. Да, я. Погодите, но… Ясно. Да не глухая, все поняла. Валерьянки? Может, и выпью. До свидания, ага.

Аккуратно, будто хрустальную, кладу трубку на место, даже не сдернув с зарядки. Двенадцать пропущенных.

– Мамке твоей худо стало, а ты ж без телефона…

– Забыла.

– Да понятно… Давление померять хотела. Мне звонит, а меня нет дома. Она к Натахе, вдруг поможет. Та и пришла, прибор новый, электронный, точный.

Я почему-то вижу, как роняю его на коробки. Раз, другой, третий.

– И чего? – будто поломанная игрушка, повторяю я.

– Так это, криз… Двести на сто сорок. Мать твоя чего сказала, то ей Натаха и дала выпить. Такое же сбивать нужно срочно.

Я сажусь на материну постель. Плевать, что в куртке и джинсах, не важно это.

– Лекарства приняла, а ей совсем худо, Анечка. «Скорую» вызвали, это я уж, а мамка сознание теряет. Бредила чего-то, тебя звала. Я Наташке говорю, давай мне померяем, твоим новым электронным. А его видать заклинило, двести на сто сорок. У меня. У Наташки. Поломанный он, бракованный. Мать еле вытащили, тяжелящая… А кто звонил-то?

– Из больницы.

Сергевна шевелится, платком щеку вытирает. Теперь у нее только одна мокрая, правая.

– И что говорят?

– Да уже ничего. Валерьянки посоветовали. Пустырничку. Стресс, все-таки… Ну, и соболезнования. Не приходя в сознание.

Сергевна встает и идет к двери, не хочет мне мешать, наверное. Обходит пакеты с покупками, выходит на лестницу. Там как раз Муравьед домой поднимается, видно сейчас, откуда погоняло: рожа пьяная, голова наклонена, обводит ступеньки заплывшими глазами, словно добычу ищет. А руки врастопырку и пальцами шевелит. Охотник вернулся с холмов…

Я запираю дверь и иду в санузел, включаю воду и сажусь на холодный край ванны.

Трубы гудят, смывают под землю все, что было, все, что накопилось за жизнь, с негромким шелестом льется вода, под которой мы все живем, проклявшие сами себя. Бракованные модели человека.

Рыбаки

Лесная дорога, и до того неширокая, извилистая, больше похожая на тропинку, сузилась окончательно. Ветви не просто шуршали по стеклам машины – начали царапать борта, производя тот неприятный звук, от которого в детстве становилось тошно. Когда гвоздем по стеклу и ногтями по пенопласту. По душе – тревогой.

Дальше было не проехать.

Срубленные чьими-то умелыми руками стволы сосен лежали баррикадой впереди, некрасиво и вповалку, но надежно – не обогнуть. Прозрачно намекали: стоп. Хватит уже, дальше – ножками. Отбросьте наносное, сдерите с себя тонкую шкурку городских людей и вернитесь к природе, где что добыл – то и съел.

– Если б не «нива» была, а чего импортное – я бы сюда вообще не сунулся, – обернувшись назад, сказал Серега. – Дураков нет, краску обдирать по кустам. А этому чемодану уже ничего не страшно!

Он хлопнул рукой по рулю.

Сидевший рядом с водителем Петрович покачал лысой головой, всматриваясь в кусты за завалом. Он самый мудрый из всех, за полтинник уже, надо присматривать за обстановкой. Его сын Женька и Серегин приятель Диман, запертые на заднем сидении как в клетке – машина-то двухдверная – лениво поглядывали по сторонам. От Димана шел устойчивый запах пива, которое он успел накатить по дороге. Кислый и неприятный.

– Так что, можно вылезать? Отлить уже надо, – проворчал он. – Давайте, выпускайте.

Движок всхрапнул на прощание и затих, Серега выдернул ключ:

– Говорил, не пей! Успеется. Но ты ж самый умный…

– Жажда, чувак.