Через час нажрались все. Изредка икающий Женька отполз от костра и лежал сейчас на траве, курил одну за другой, не чувствуя вкуса, и смотрел на звезды. В черном безлунном небе каждая из них светилась бриллиантом со своими, одним им известными, каратами.

Диман перестал петь и сейчас ожесточенно спорил с Серегой о политике. До Петровича долетало только «Трамп!», «Путин!», «Сирия» и «долбаные либерасты». Судя по всему, приятели были на одной стороне в оценке мировых новостей, но выражали это чересчур шумно.

Под сорок обоим, а как дети. Беседа водки с водкой.

Сам Петрович сидел у костра, лениво шевеля угли длинной веткой. Триста граммов «журавлей», перемешанные с жареным мясом, уютно устроились внутри, делая жизнь понятной и приятной. Дым разогнал комаров, да и поздно уже, им же тоже спать надо. Сейчас еще граммов пятьдесят, не торопясь, – и в палатку. Да, и Женьку загнать туда же, простудится же так лежать, обормот.

– А я тебе говорю: Шойгу! – запальчиво сказал Диман. – Точно, он. Остальные все херня, не те люди. Не те! Потому и пенсионный возраст…

Он замолк на полуслове, поднялся, почесал подмышкой и направился к мосткам, обходя перевернутую лодку, на резине которой играли отсветы костра, словно на выбравшемся на берег чудовище. Выбралось и уснуло, бывает же: устало, наверное. От реки пахло сыростью и спокойствием.

– Куда тебя понесло, чувак? – лениво поинтересовался Серега.

– Отлить в мать-природу! – гоготнул приятель. – Лучше нет красоты, чем… тьфу, ты, черт! Шею свернуть можно, накидали бутылок. С высоты, короче.

Зашуршал песок, потом Диман невнятно выругался и, судя по скрипу досок, выбрался на мостки. Петрович особо не прислушивался, но в тишине наступившей ночи любые звуки над рекой разносились далеко.

– Не жалейте меня, я прекрасно живу… – внезапно припомнил «Сектор Газа» Диман, вжикнув молнией штанов. – Только кушать охо-о-та порой.

После этого певец заткнулся. Опять хрустнули доски, что-то прошелестело и раздался негромкий, но отчетливый всплеск. Для рыбы шумновато, пожалуй.

– Все-таки грохнулся, говнюк, – задумчиво сказал Серега. Он неторопливо встал, прислушиваясь к смеси сопения, мата и плюх по воде. – Пошли, Петрович. Требуется спасение утопающих на пожаре и прочее личное мужество.

– А фонарь есть? Там темно, глаз коли. Сами свалимся.

– Фонарь? Да только в машине. Что-то я не подумал. Телефоном посвечу, пошли. А то утонет по пьяни, а мне с его женой объясняйся. Хотя… Она только рада будет.

Серега хохотнул, разулся, закатал штанины повыше. Потом выудил из кармана телефон, поковырялся, ища кнопку вспышки, и пошел к реке, подсвечивая себе ярким, но недалеко бьющим фонариком:

– Пойдем! Батарейка сядет, останусь без связи на два дня.

Диман уже не ругался, слышен был только плеск. Сам, что ли, выплыть решил?

Петрович – тоже босиком и в одних плавках – семенил следом. Купаться совершенно не хотелось, но куда деваться. Мостки над водой метрах в полутора, Серега светить будет сверху, но сам руку вниз не дотянет. Так что придется самому лезть, вылавливать мудака.

Так и вышло: под дрожащим светом телефона видно было плохо. Серега и на колени встал, и руку опустил, но разглядеть, что там к чему не получалось. Вон он, вроде, ворочается. Изображает цветок в проруби. Но только и дальше кто-то воду баламутит. Хрен разберешь, что вообще происходит. Петрович фыркнул бегемотом, чуть нырнул и обхватил неожиданно толстое тело снизу. Вот Диман, скотина, на вид пропитой и тощий, а в воде – объемный.