– От хера тебе… уши, – подбадривая самого себя, заявил Серега. – Смоюсь. Помощь позову потом. Из города. Ментов.

На последнем слове, то ли обидевшись, то ли по каким еще причинам, прямо на капот из темноты сбоку рухнуло что-то страшное, мокрое, осклизлое. Машина аж подпрыгнула, будто дерево свалилось. А страшный лысый череп в остатках волос ударил тараном, вынося триплекс. Серегу осыпало осколками, теми мелкими кубиками, в которое бьются автомобильные стекла, но это была уже не проблема – тонкие костяные руки схватили его за шею, зубы щелкнули в воздухе у самого горла. Не успел он дернуться, чтобы как-то выползти из машины, как впились, вырывая кадык. На грудь Сереги прыснуло чем-то горячим, липким, от боли в голове словно взорвалась петарда. Потом все в глазах поплыло, уже и непонятно стало: где лес, где дорога, куда падает меркнущий свет фар, зачем он здесь…

Покойник вылез из машины так же, через разбитое стекло, задом. Шумно вздохнул – или всхлипнул? – и жутковатыми нечеловеческими прыжками понесся обратно к костру. Женька там выловил, наконец-то, отца, вытащил тело Петровича на берег, и теперь плакал. Рыдал. Выл. И так пьяный, ничего толком не понять, а еще и батя… И это вот, страшное, опять, ломая кусты, бежит. Возвращается.

Парень вскочил, озираясь. Схватил валявшееся весло от резиновой лодки и повернулся было к склизкому ужасу, но… Куда там!

– Сожру! – зарычал утопленник. – Мой пляж! Мой!

И ведь сожрал, не останавливаясь на самом вкусном – горле и ливере. Обглодал ноги, откусил и с хрустом прожевал пальцы рук. Побродил по берегу и нашел подходящий камень, вернулся с ним и разбил черепа – сперва Петровичу, высасывая из пролома вкусный, светлый в лунном свете мозг, потом и Женьке.

Оставался еще тот, в машине, но отяжелевший утопленник решил не возвращаться. Двигатель так и остался заведенным, «нива» мерно пыхтела там, в зарослях наверху. Хорошая машина, они с напарником при жизни на такой и ездили, пока их не поймали те сволочи, не утопили здесь в глубоком месте ради двух всего лишь табельных «макарок».

***

Диман выбрался на другом берегу, с пьяных глаз перепутав направление, когда упал в воду. Только когда переплыл неширокую реку, а ноги начали путаться в водорослях, понял, что куда-то не туда занесло. Испугался, да и выпил все же немало. Но выбрался. Ну да: он конченый осел – вон же костер на том берегу, мужики бегают, орут чего-то. Они там, а он – здесь.

Мудак как есть.

– Эй, мужики! Я здесь! – заорал он, но как-то негромко. Неубедительно: голос-то сел, не хера песни орать, да и вода по ночи прохладная. Еще и трясти всего начало, замерз. – Серег! Петро-о-вич! Лодку подгоните, холодно же! Обещаю не петь больше, ладно…

Бег на том берегу прекратился что-то, в лесу вспыхнули фары. Свет мигнул, потом стал ярче. Серега уезжать собрался, что ли? Вот гад… Или они там поругались, пока он берега путал? С-с-суки, что ж так холодно-то, зуб на зуб не попадает.

Хотя нет, кто-то услышал: на воде раздавались мерные шлепки, не особо-то похожие на плеск весел, но ему сейчас хоть плот, хоть яхта – лишь бы отвезли туда, поближе к костру.

– Эй, здесь я! Здесь! – закричал он снова, приплясывая на берегу, возле узкого прохода между кустов, здешнего спуска к реке. – Посветил бы, да нечем! Сюда плывите!

– Не кипеши, сявка! – раздался над замершей спящей рекой чей-то незнакомый голос. И было в нем что-то настолько холодное и мрачное, что даже Диман подумал: не убежать ли подальше? Непонятно, кто из мужиков это плывет. Страшно как-то.

– Ну-ка, хорош тут быковать! Спасайте меня, а там разберемся.