Потянув добычу на себя, Петрович почувствовал ногами дно. Ну, тут уже грех не справиться. Вытащил, считай. Туша в руках заворочалась и высунула над водой голову. Прямо перед Петровичем, который едва не нагадил в плавки. Да даже если и так случилось – стесняться было нечего: вместо Димана, не страдавшего особой красотой, конечно, но вполне приемлемого на вид, перед спасателем возник обглоданный рыбами почти лысый череп, с остатками кожи на макушке, откуда свисала мокрая прядка волос. В пустых глазницах плеснула вода, а лишенные губ крупные желтоватые зубы негромко щелкнули прямо перед лицом Петровича.

– Блять, – растерянно сказал он. – Мамочки мои…

– Чего ты там бормочешь, тащи его на берег! – поторопил с мостков Серега, но потом даже в неверном свете телефона понял: что-то не так. Черепушку сверху разглядел, не иначе:

– Что это за хрень?!

Череп, внутри которого плескалась неторопливая вода, вблизи выглядел жутковато. На Серегин крик утопленник не обратил ни малейшего внимания, только выпростал из-под воды толстые – где обглоданные до кости, а где и покрытые шевелящейся гнилой плотью руки, – и вцепился в Петровича. Тот и рад был отскочить, да где там!

– Сожру, – клацнув зубами, вполне осмысленно сообщил несвежий покойник. Отсутствие языка ему никак не мешало: звук, булькающий и противный, шел из глубины черепушки.

Серега заорал, словно укушенный, но и это не произвело на улов впечатления: только раскрыл пасть пошире и вцепился зубами в шею Петровича, выдрал клок кровавого мяса и начал шумно, с чавканьем, жрать. Вниз к мосткам, привлеченный криками – а теперь и сам Петрович выл от боли – сбежал Женька, но в темноте, освещаемой дрожащими сполохами телефона, понять ничего не мог.

– Бать, ты чего? – спросил он у Петровича. – Что за хрень?

– Беги, – невнятно ответил тот. – Беги отсюда, быстро! Спас… апф… cя!

Женька ничего не расслышал: Серега на мостках орал что-то матерное, напрочь заглушая захлебнувшегося своей же кровью Петровича – шея была не просто прокушена, почти перегрызена наполовину, из сонной артерии хлестала струя, темная и густая. Жизнь уходила вместе с кровью, он уже не чувствовал боли, уперся лбом в грудь своего убийцы и едва не падал.

Не заметив, как сверху спрыгнул Серега, как он промчался мимо оторопевшего Женьки, Петрович сполз по телу рвавшего его на части утопленника, глотнул воды, уже умирая. Погрузился полностью, да так и остался плавать плохо различимой у берега грудой кровавого мяса, подранным в клочья лицом вниз. Кто ж теперь «телевизоры» снимать будет поутру?..

Но и остальным было как-то не до рыбалки: Серега пулей летел к машине, слыша сзади только настойчивое сопение, словно кто-то настигал. Утопленник? Да нет, бред. Еще пара шагов, еще один… Машина серела в темноте, отсвечивая призрачный здесь, под ветками, свет луны. Вернуться, что ли? Там же два человека осталось. Диман, дружище, и Женька. Петровичу-то, похоже, каюк, вон хруст какой стоял!

Но все это Серега думал, уже рванув дверь машины, запрыгнув на продавленное сидение и вслепую тычась ключом зажигания, ища, куда его, к чертям, давай-давай, родимая, не подведи! Фары вспыхнули, движок негромко рыкнул и завелся. Сзади, за машиной, видно было невнятное движение в зеркале, но хрен с ним – бежа-а-ать! «Нива» дернулась и уперлась в баррикаду из стволов, теперь отъезжать и разворачиваться. Врубил дальний свет, может, хоть это отпугнет, отгонит, спасет… Знал бы как – помолился! А так зубы стучат, движок взвыл – на нейтралке на газ даванул с перепугу, вон тахометр джигу пляшет.

– Сожру! – прорычал кто-то. И окна-двери закрыты, а рев такой, что как в машине кричат.