– Ну-ка, хорош тут быковать! Спасайте меня, а там разберемся.

Над рекой раздался хохот, настолько дикий и нечеловеческий, что показалось – смеется сам лес вокруг, сама ночь, все черное и жуткое, что есть на свете, собравшееся здесь ради мести и от голода. А потом плеск затих и на берег вышло нечто мокрое, блестящее бликами лунного света на голых костях, черепе и стекавшей с утопленника воде. Щелкали зубы, что-то ухало и булькало внутри приплывшего, мерно вздыхало и сотрясалось.

– Бля… Лучше б я в караоке пошел, – сказал Диман.

И умер.

Чердак

– Эдуард, вы еврей? – Бабушка поправляет очки. Лицо ее вытягивается, становится строже. Учительское такое лицо, как на экзамене. Впрочем, до пенсии она и была учительницей. Биологии и химии.

Эдик сидит напротив нее, сложив руки на столе, как в школе: правая поверх левой, чтобы в любой момент вызваться отвечать. Так приструнить одним взглядом непоседливого мальчишку – талант и опыт.

Редкое зрелище.

– Нет, Эмма Сергеевна. Латыш, – смиренно отвечает он. – По папе.

Мишка стоит в углу кухни возле огромного, с него ростом бака водонагревателя. Стоит и смотрит. Не знает, ехидно улыбнуться, пока бабушка не видит, или не надо. Наверное, все же лишнее.

– Ясно, – по слогам цедит бабушка и стаскивает с носа очки. Сразу сильно теряет в строгости, хотя и продолжает «выкать» растерянному Эдику. Она так ко всем обращается, кто старше семи лет. Старая закалка – раз школьник, все, почти взрослый человек. – Простите, что уточнила. Папу вашего я знаю.

– Бабушка Эмма, – у Мишки это звучит как «бшкмма», он все время торопится: жить, говорить, есть. Впереди три месяца каникул, а столько всего надо успеть! Сейчас главное – чемпионат. Забавный перец в желтом – если у вас цветной телевизор – сомбреро, и матчи, матчи… – Бабушка Эмма, мы к Эдику, ладно? У него телек цветной, а там футбол.

Бабушка окончательно откладывает очки на стол и кивает. У нее телевизор черно–белый, да и смотреть футбол – никакого желания. На остаток дня и вечер у нее Агата Кристи в старом издании, с костяной закладкой ближе к середине.

Если опять бессонница – то и на ночь.

– Дома не позже девяти! Иначе калитку запру, ночуй на улице. И отцу позвоню.

Мишка с Эдиком наперегонки выбегают из кухни, через небольшую веранду, заваленную хламом, и спрыгивают с трех великанских ступенек крыльца. Впереди калитка, свобода и чемпионат.

Эдик бежит впереди, его рыжая шевелюра – как маяк, наверное, и в темноте углядеть можно. Мишка спешит следом: бежать недалеко, но уже начало, уже звучат никогда не слышанные гимны и на поле выбегают настоящие звезды.

– Чур, я – Платини!

– А я – Гуллит. Рууд Гуллит!

– Ну, я – Марадона?

– Давай! – Диего уже знаменит, уже чемпион, но самый пик впереди, как раз в этом месяце, и за это прозвище никто пока не бьется всерьез.

Начало лета восемьдесят шестого, им всем по двенадцать, кроме долговязого Вадика – тому почти четырнадцать. Уже на слуху Чернобыль, но пацаны воспринимают его как что–то очередное из взрослого мира. Из той же обоймы, что получка, Афган, солярка. Их не касается. Другое дело – футбол!

«Рубин» орет на весь дом. Папа Эдика, Пентус-старший, обладающий вполне русским именем-отчеством Владимир Андреевич, развалился на диване. Перед ним табуретка со стаканом и парой вяленых рыбин, трехлитровая банка с кисло пахнущим «жигулевским» – на полу.

– Падайте, пацаны! Болеем за болгар, – солидно говорит дядя Володя.