О чем речь! Не за невнятную же Южную Корею? Где это вообще?!

Мишка с Эдиком садятся на диван. На краешек. В них кипит нерастраченная энергия: мчаться, бить и забивать под прожекторами с трибун и грохот толпы. Дядя Володя хмыкает, глядя на них краем глаза, и аккуратно чистит рыбу, иногда стуча ей о табуретку. Пиво ребятам рано, а лещи – на троих, все честно. Банка быстро пустеет.

Один – один. Ну и ладно! Пора бежать дальше, Вадик сейчас вынесет мяч.

Узкие улочки с небольшими домами, гордо именуемые «частный сектор» позади. Деревня деревней, если честно, но в этом своя прелесть. Мишка девять месяцев в году живет в двухкомнатном скворечнике на пятом этаже, с отцом, дедом и бабкой. Здесь свобода и простор, если сравнивать. И парк, начинающийся прямо в конце Эдиковой улицы. Маленькая футбольная площадка, двое самодельных ворот – что еще надо для счастья?

– Миш… – тянет Эдик, растрепывая рукой и так торчащие в беспорядке рыжие волосы. – А почему твоя бабушка спрашивает… Ну, про еврея?

– Да кто ее знает, – неохотно отвечает Мишка. Само слово звучит в восемьдесят шестом как… Ну, не ругательство, но как–то обидно, хотя всем известно, что люди равны. Хоть русские, хоть негры. Но когда хотят задеть, так называют, хотя национальность как национальность. Если вдуматься.

– Зачем-то… Она у меня с причудами. Иной раз ее послушаешь, так кругом сплошные враги, ненастоящие коммунисты, а все потому, что нерусские. Нацмены, говорит. Предатели. Какое-то слово мерзкое. Да она всех не любит, на самом деле, кота если только…

– А кто это – нацмены?

– Да хрен ее знает…

– Так она не первый раз спрашивает.

– Да плюнь ты! Говорю же, чудная, да и с памятью не все хорошо. Она же мне не родная, двоюродная. Сестра родной бабки. Детей у нее нет, она и замужем не была. Чокнутая немного на этом своем доме, он ей как ребенок, за него всегда горой: гвоздь не вбей, гостей не води. А с людьми вот такая… Странная.

Эдик дальше идет молча, а потом неожиданно выпаливает:

– А у меня дедушку звали Андрис! И отчество было у папы… Он потом сменил, когда переехал. А дедушка на войне погиб. Вот.

Мишка хлопает его по плечу. Мальчишеское сочувствие, согласие с чем–то большим и важным? Да все сразу. Впереди, в проходе между деревьями уже желтеет утоптанная площадка, на которой Вадим в одиночестве стучит мячом о землю, на баскетбольный манер. Тяжеленный футбольный мяч глухо бьет, невысоко подпрыгивая обратно. Вадик морщится и каждый раз наклоняется, чтобы дотянуться, снова хлопнуть сверху ладонью.

– Где остальные? – голос у него ломается, так что «где» выходит солидным баском, а дальше тонко и неожиданно смешно.

– Витька с Борисом обещали. За Серегой зайти надо, его мать заставляет читать обязательно, каждый день. Если попросить, может, отпустит.

– Тогда иди к Сереге, – важно кивает он Мишке. – А ты, Эдик, за насосом сгоняй, видишь, мяч сдулся? Прыгает как… кирбуль.

Озадаченный неведомым «кирбулем», Эдик плетется обратно домой, а Мишка – ну надо, не поспоришь! – идет отпрашивать очкастого Серегу. Игрок из него так себе, но других–то и нет.

Заметно темнеет, но ребята стучат мячом по-прежнему. Счет уже идет на десятки голов, но какая разница? Первым сдается Серега. Счастливый, потный, но встревоженный он протирает очки майкой и смотрит на часы.

– Без десяти девять. Мне пора. Мать орать будет.

Вадик подкатывает к себе мяч ногой, прижимает и сочувственно кивает:

– Ну да… Хорош.