Когда мы настигли его, он уже не полз, а полусидел, прислонившись спиной к красной кирпичной стене. Изо рта его шла кровавая пена. И во мне зародились сильные сомнения, что протянет он долго.

– Больно? – участливо спросил я, присаживаясь рядом с беглецом на колено. Сейчас я его мог рассмотреть. Спутать было невозможно – передо мной Ежи Вуйтович.

– Больно. Достали все же меня, быдло большевистское, – прорезалось у него любимое польское определение русского народа.

– О, как заговорил, – усмехнулся я. – Тебе еще больнее станет, если не скажешь, как связь с атаманом Шустовым держишь.

Поляк засмеялся. Попытался плюнуть мне в лицо, но не смог. Закашлялся. Прохрипел:

– Пся крев!.. Всех вас на виселицу… Сброд… И детей ваших, и стариков. Быдло. Всех… Всех. Никого не пощадим… Время приходит…

Говорить больше он не мог. Закашлялся еще сильнее. А потом выгнулся дугой и замер.

– Сдох подонок, – поставил больному диагноз агент угрозыска.

Я только чертыхнулся в сердцах. Не просто сдох, а унес с собой так необходимую нам информацию…

Глава 20

Вернулся я из области в полном раздрае чувств. С одной стороны, отличился, подозрения мои подтвердились, в общем-то, на коне, вполне успешен и жду аплодисментов. С другой – опять пришлось стрелять на поражение. Какое-то навязчивое ощущение, что Гражданская война возвращается. Да и в ту самую войну порой поспокойнее было. Здесь меньше месяца в должности – а уже третье кровавое боестолкновение.

Нет, угрызений совести и душевных терзаний по павшим от моей руки врагам у меня нет давно. Точнее, не было их с того проклятого дня, когда я смотрел на виселицу в моем родном городке. Но все равно это неприятная работа, и тягостный осадок на душе остается. Только сумасшедшим нравится убивать, а нормальным такое глубоко противно.

По прибытии в Углеградск я закинул вещи домой и отправился на службу. Там находился только дежурный Богородцев. Он объяснил, что личный состав разъехался по окрестностям. Начальник с заместителем отправились в Кустовку, где проходит беспокойный митинг по коллективизации и возможны любые провокации. А то еще и Атаман – защитник притесняемого доброго кулака заявится. Так что нагнали туда милицию и наших.

Прошелся я по своему кабинету. Заняться уполномоченному всегда есть чем – бумаг и отписок хватает. Но сейчас душа не лежала к бумажной работе. Душа рвалась на простор. Душе хотелось поближе к Варе.

Я вытащил из кармана именные карманные стальные часы с выгравированной стандартной надписью «За мужество и воинское умение». Та самая первая награда комдива во время польского похода. Не слишком дорогой часовой механизм, но в тот период он считался просто шиком, вызывал ажиотаж и даже зависть у сослуживцев. Тогда я стал неким учетчиком времени, ибо всегда мог ответить на вопрос: «Который час?»

Я принялся вращать колесико завода. Привычка заводить часы раз в сутки въелась в мою суть. Мне это занятие нравилось, оно будто очерчивало курс моего движения по реке времени.

Между тем стрелки часов обнадеживали, их движение приближало близкий обеденный перерыв. Варя наверняка на работе. И как хотелось думать, что она ждет меня, воздыхая, но это было бы беспочвенной надеждой. Или не беспочвенной?

Тьфу, тоже мне, Ромео! В очередной раз от гуляющих бессистемно в голове романтических мыслей и чувств я почувствовал себя идиотом, но избавиться от них не мог – они были навязчивыми.

Стрелки, наконец, установились в нужном положении. Я поднялся, осмотрел себя критически перед зеркалом. Хуже вроде не стал, а лучше некуда. Взял подарок – две дореволюционные книжки, которые купил в области.